олнценожа, брошенного верной рукой. Лучшая знала, что он направлен прямо ей в грудь.
Но Рогатые Волки, избранные дети Падшей Матери, становились, когда это было необходимо, кем-то большим, чем простые смертные. Лучшая успела уклониться, боковое лезвие лишь чиркнуло по плечу – легкий укус, побуждающий ее бросить в Мрачного свой солнценож.
Тот самый, что был сделан из праха его прабабушки.
Тот самый, что никогда не промахивался и убивал мгновенно.
В отличие от сына, Лучшая не проронила ни звука, когда метнула многолезвийное оружие. Это был ее последний урок сыну, и она лишь молилась о том, чтобы тот принял его близко к сердцу.
Мрачный потянулся к своему ножу, и тотчас рогатый волк рванулся с места… Но не проскользнул в узкий промежуток между деревьями, чтобы откусить руку варвару или пронзить его кривыми рогами, а закружился вихрем белого меха и через мгновение растаял в ночи. Уже отводя руку для замаха, Мрачный бросил взгляд на охотницу из клана Рогатого Волка, надеясь, что и та исчезнет вслед за своим тезкой, но она засмотрелась на Гын Джу, смело вышедшего с четырехтигриным мечом наголо из-за кипариса. Охотница тоже держала в руке солнценож, но Мрачный в быстроте превосходил любого, когда это было необходимо; он первым направил холодную сталь прямо в грудь… собственной матери?
– Нет!
Она оказалась еще проворней, чем он о ней думал, хвала крови Костлявой, текущей в венах у них обоих. Солнценож лишь коснулся ее предплечья и улетел в чащу. Но для чего она подкралась к Мрачному? Как очутилась здесь? И зачем, зачем, зачем ее солнценож помчался к нему еще до того, как он сообразил, что происходит?
Ужасно умирать подобной смертью, но то, что случилось дальше, было еще хуже. Стремительно, словно отблеск лунного света на воде, Гын Джу бросился к Мрачному, а его широкий меч двигался еще быстрее. Обезумевший непорочный, видимо, решил отбить летящий солнценож, но такая хрень случается только в песнях, только в самых неправдоподобных балладах. И Гын Джу должен был понимать, что это не под силу ни одному смертному, что единственная преграда, способная остановить летящий снаряд, – его собственное горло. И не важно, кого он пытался изобразить, героя или мученика, конец все равно один.
Мысли Мрачного опережали его ноги, но все равно не могли сравниться со стремительностью оружия его матери. Нож уже подлетел к Гын Джу, и предпринимать что-то было слишком поздно. Каким бы ловким Мрачный себя ни считал, он не успевал помешать тому, что происходило прямо у него перед носом. Все уже случилось, а он еще не верил, что это могло произойти.
Болезненный вздох Гын Джу тут же потонул в лязге металла и раздавшемся через мгновение глухом стуке. Отбитый легендарным мечом, солнценож с силой вонзился в ствол соседнего кипариса.
Крик облегчения, вырвавшийся у Мрачного, был несколько преждевременным – сразу после броска мать устремилась к сыну, а Гын Джу развернула отдача меча. Варвар метнулся к ножу, который должен был поразить его и только чудом не убил непорочного, ухватился за отделанную кожей рукоятку и потянул изо всех сил. Два лезвия так крепко засели в дереве, что он чуть не вывихнул плечо, но все-таки выдернул нож и круто развернулся, чтобы бросить в охотницу, прежде чем поддаться глупой нерешительности, подумав, что это его мать, хотя ясно же, что она пришла сюда за его сраной жизнью.
Но он все равно не решался, а мать мчалась на него с копьем наперевес. Мрачный только теперь осознал, почему она не обращает внимания на Гын Джу, дотянуться до которого было бы проще. Непорочный лежал на земле, все еще сжимая рукоять меча с четырьмя тиграми, а верхняя часть лезвия торчала из его плеча, и по сияющему под луной металлу текла кровь. Это было невозможно, немыслимо… но это произошло. Гын Джу уверял, что его знаменитый клинок разрубит пополам любой другой меч, но и ему не сравниться с крепчайшей сталью Рогатых Волков. Гын Джу отбил солнценож, однако хваленый четырехтигриный меч сломался, верхняя часть клинка отлетела назад и вонзилась в плечо чуть выше подмышки.
Значит, Гын Джу удалось стать одновременно и героем, и мучеником, он спас жизнь Мрачному, но заплатил за это не только собственной жизнью, но и клинком, который ценил, возможно, еще дороже. Нож с черными лезвиями, который варвар держал в отчаянно дрожавшей руке, все-таки убил Гын Джу… а теперь должен убить еще одного человека, которого Мрачный тоже любил.
Он завыл, но не как смертный и даже не как демон, а как рогатый волк, скорбящий по своей умершей подруге.
Мать с занесенным для удара копьем перепрыгнула через корчившееся от боли тело Гын Джу, преодолев последние несколько шагов, что отделяли ее от Мрачного. И тогда неумолимая охотница совершила самое ужасное преступление против своего любящего сына, который так старался понять ее. Она усмехнулась.
Глава 25
– Ну хорошо, это точно не зверь, – согласился Диг и начал одеваться, хотя только что презрительно отмахнулся, когда Пурна сказала, что слышала в лесу крик.
Сидеть на дереве, даже на такой толстой и крепкой ветке, в мокрой одежде нелегко, но всяко лучше, чем сражаться в одних панталонах, когда приблизится источник шума… Или когда они сами к нему приблизятся, а это стало почти неизбежно – Пурна согласна съесть шляпу Дигглби, если этот яростный и в то же время беспомощный вой исторгся не из глотки Мрачного.
Паша чуть не свалился с ветки, но все-таки удержался.
– Жопа-жопа-жопа, – пробормотал он.
– Жопа-жопа-жопушка, – подхватила нараспев Пурна. Каким бы несчастным ни показался ей голос, Мрачный жив, и это лучшая новость за всю ночь. – В Медовом чертоге Черной Старухи у тебя будет вдоволь времени, чтобы сокрушаться по своей заднице, Диг, и чем скорее мы туда доберемся, тем раньше ты сможешь этим заняться.
– Веселись на здоровье в жалком кремнеземском трактире, а мою особу королевская карета отвезет прямо в Сад Звезды, и я имею в виду совсем не Тао, – парировал Диг, доставая из-за пазухи отделанную сапфирами коробочку, которую Пурна прежде ни разу не видела, открывая с громким щелчком и вынимая не жука или еще какую дрянь, а стопку маленьких круглых лепешек. – Хочешь причаститься, пока не поздно? Мой рай от меня никуда не денется, но я сильно сомневаюсь, что наши последние приключения обеспечили тебе место в Медовом чертоге.
– Ни капли не смешно. – У Пурны екнуло сердце, когда Диг осторожно положил лепешку в рот. Мысль о том, что Диг может быть святошей, почему-то испугала ее сильнее, чем вой Мрачного. – Что это, сгущенная паучья слюна? Решил перекусить перед охотой?
– У тебя нет причин волноваться, – ответил Диг, хрустя темными, как кровь, крошками. – Разумеется, у Черной Папессы задница вместо головы, и мне совсем не по нраву, куда движется Цепь в последнее время, но в религии есть и много хорошего, по крайней мере было когда-то. Мир не такой черно-белый, каким хочет его видеть Чи Хён.
– Хитрожопый мерзавец! – воскликнула Пурна. Все тревожные колокола, которые она упрямо не желала слушать, теперь зазвонили в унисон. Неоднократные предложения Дигглби не возвращаться к кобальтовым, если не удастся найти Марото. Разговоры о том, что гордость и тщеславие являются добродетелями. Его частые обращения не только к Падшей Матери, но и к разным святым. Как она могла не замечать всего этого? Как могла запамятовать, что его дядя был священником? – Я думала, ты только для прикола нес всю эту цепистскую бредятину.
– Нет ничего прикольнее, чем искренность, – ответил Диг, явно пытаясь увести разговор в сторону глубокомысленной чепухой.
Но на этот раз у него ничего не вышло.
– Ты… засранец! – Так подло Пурну не предавали ни разу в жизни. – Пошел в жопу, сраный цепист! После всего, что они натворили, после того, как убили столько невинных людей, убили наших друзей, ты… ты… засранец!
– Я же сказал тебе, тапаи Пурна, что не поддерживаю церковь. Что еще ты хочешь услышать? – с жалкой усмешкой сказал Диг. – Что я отрекаюсь от Черной Папессы и святого престола? Аб-со-лют-но, провалиться им всем в самую глубокую преисподнюю! Что их издевательства над дикорожденными – самое грязное преступление нашей эпохи? Да, так оно и есть. Что они пожертвовали множеством людей ради возвращения Затонувшего королевства и это было уже чересчур? Я скажу больше: даже если бы для этого требовалось сбросить с лестницы всего одну соплячку, все равно следовало оставить Джекс-Тот под водой.
– Но… но… – Теперь Пурна выглядела смущенной, а не рассерженной. – Сам же сказал, что ты цепист?
– Нет, это ты сказала, – поправил Диг с отчаянием, которое ему совсем не шло. Его мертвецкая раскраска потекла в бою с болотными монстрами, и теперь он смахивал на плачущего мима. – Между нами, я даже не уверен в существовании Всематери. Но я в самом деле считаю, что, как бы низко ни пал человек, у него есть возможность измениться к лучшему и не бывает совершенно безнадежных случаев… даже если человек имеет отношение к такой жестокой церкви, как Вороненая Цепь. Я родился в семье цепистов, я получил религиозное воспитание, и, если Цепь не разочарует меня окончательно, когда-нибудь на старости лет я решусь принять сан.
Все это звучало настолько безумно, что Пурна едва не рассмеялась.
– Ты? Власяница, четки и страстножопые исповеди?
– Я тебя умоляю, – поморщился Диг. – Не смотри, что я второй сын паши, – с такими знакомствами, как у моих родственников, я мог бы добиться в церкви многого. Если думаешь, что наша вечеринка в Змеином Кольце была пределом роскоши, то тебе стоит посмотреть на праздники, которые святой престол устраивает в Диадеме. Настоящие оргии для желудков и гениталий. Или тебя больше интересуют наряды? Рядом с этими разодетыми кардиналами я себе казался жалким шутом, хотя если я в чем-то и разбираюсь, так это в тонкостях гардероба, особенно когда речь идет об оттенках черного.
– Так почему же ты не стал одним из них? – язвительно спросила Пурна. – Еще не поздно перейти на сторону победителей, и что значит такая мелочь, как приближение апокалипсиса, по сравнению с роскошной жизнью?