— Леша! — звала она тихонько. Рыжий поворачивался к ней, улыбался и делал то, что от него требовалось. Варил кофе, выносил мусор, ехал в магазин или нес ее на руках в постель. А потом Аля снова проходила сквозь его бесплотную тень, словно во дворце, населенном невидимыми слугами.
«Одной мне будет даже лучше, — думала Аля, расхаживая по комнатам, как леди Макбет, и лелея в душе грядущее злодейство, — я буду знать, что я свободна и никому ничего не должна. И Бог меня простит, потому что это не убийство. Ведь настоящий Лешка уже умер давным-давно в зубах у акулы.
Вот именно, он умер. И то, что я сейчас сделаю, лишь поможет успокоиться его душе. Да и моей тоже».
На самом деле Аля была не совсем в этом уверена. Она послала на один религиозный сайт вопрос: как Церковь относится к клонам и считает ли их людьми. Но ей никто пока не ответил. Спрашивать напрямую, сохраняется ли бессмертная душа в единственном уцелевшем пальце, она не решилась.
После Лешкиного отказа продавать машины-утопленники иммигрантам в Америке Антоновы с Нарышкиными почти не общались. Мышкин-Норушкин окончательно бросил автомобильный бизнес и вплотную занялся биржевыми делами, а крепкой дружбы семьями у них никогда не было.
Но теперь Нарышкин нужен был Але позарез. Только у него были такие знакомые, которые через своих знакомых могли навести на нужного человека.
Аля подозревала, что нужного человека можно было найти и через Гнуса, минуя длинную цепочку чужих знакомых. Но Гнусу она не доверяла. Гнус — это такая редиска, которая расколется при первом же шухере (недавно они с Юлькой посмотрели «Джентльменов удачи»). А то и без шухера, просто расколется и все расскажет Антонову. Тем более что у него вдруг возникли неприятности — его детский комплекс «Маленький лорд» закрыли, и Шереметьев находился в мерзейшем расположении духа.
Об этом Але сообщил Лешка — без злорадства, но все-таки с удовлетворением.
— Было, ты знаешь, даже заседание Московской думы. О моральном разложении подрастающего поколения и все такое. Кто-то предлагал привлечь владельцев к уголовной ответственности. Но тут Гнус отмазался. А «Лорда» пришлось закрыть.
Неприятности Шереметьева косвенно отразились на Леше — почему-то Гнус решил, что партнер причастен к наезду на детский комплекс. С чего он это взял, было совершенно непостижимо. Разве что предположил тут какой-то Алин интерес, а муж и жена, как известно, одна сатана.
К тому же у них произошел конфликт, о котором Антонов рассказывал с победным смехом.
Гнус давно уже выражал недовольство Лешиной джентльменской манерой вести дела. Аля была с ним в этом вполне солидарна. Авторынок — это не ресторан для богатых детишек, здесь деликатности неуместны. А Лешка мало того, что разговаривал со всеми до тошноты вежливо, особенно по телефону — только и знал, что извинялся, благодарил и поддакивал, так еще и сторонился всякой черной работы, неизбежной в их деле.
Однажды Антонов с Гнусом вошли в прямой клинч. Речь шла об открытии в Подмосковье супермаркета автозапчастей, на который местные власти никак не давали разрешения.
— Надо ж-дать, — прокомментировал Шереметьев. — Угадай, как пишется «ж» — вместе или раздельно?
И добавил, решив убить партнера не только остроумием, но и начитанностью:
— Барашка в бумажке. Так это называлось во времена Гоголя и Пушкина. Придется тебе, Леха, ж-дать. Сунуть им барашка в бумажке. Да-да, тебе. Мне в этом уездном городе Эн вообще рисоваться нельзя.
Действительно, в уездном городе Эн, как обозвал Гнус тихий областной городок, господина Шереметьева знали как облупленного. Какими подвигами он прославился — об этом история умалчивает. Но улаживать там дела приходилось Антонову.
Леша приехал в городок, побеседовал с нужным человеком, получил вежливый отказ, завуалированный ссылками на бюрократическую волокиту, пребывание в отпуске компетентных сотрудников и прочие печальные обстоятельства. Но давать «барашка в бумажке» не стал, уехал ни с чем.
Гнус устроил своему партнеру самый гнусный скандал, на который только был способен. Обозвал чистоплюем и бабой. Пригрозил разрывом деловых отношений, что было полной глупостью, поскольку навредило бы им обоим. Короче, отвязался по полной. А через неделю стало известно, что в тихом городке прошел масштабный рейд по борьбе с коррупцией, и вежливый господин из мэрии, с которым Леше так и не удалось договориться, в числе других чиновников находится под следствием.
— Колдун, да? — недоверчиво спросил Гнус у Антонова. — Признайся, ты знал? Кто у тебя в органах? Ладно, не хочешь колоться, не надо.
Но Лешина щепетильность, избавившая их обоих от неприятностей, не помогла исправить отношения. Гнус по-прежнему таил на Лешку обиду и считал, что тот своими идиотскими принципами вредит общему делу. Ведь Антонов, как оказалось, вообще не давал взяток, даже гаишникам. И другими полезными методами брезговал. «Знал бы, не связывался», — говорил Шереметьев в кругу приятелей, и эти слова тут же передавались Леше. Он только смеялся, рассказывая об этом Але, а она думала: «А я — если б знала?..»
Положение было безвыходным. Переделать Рыжего невозможно, жить с ним нынешним — убийственно скучно. Клон, шпион и дворянин — а все равно скучно.
В разгар этой скуки Аля узнала, что обе Терехины с Иннокентием и Иркой-училкой недавно ездили в Питер на дачу к какой-то Иркиной новорусской подруге. Алю не позвали.
Она в гробу видали все новорусские дачи, вместе взятые. Но оказалось, что у нее больше нет друзей.
Это была последняя капля.
По всему, Гнус был самым подходящим адресом для щекотливой просьбы, но Аля его боялась — он казался слишком уж мафиозным. Тем более ее он тоже недолюбливает после закрытия «Маленького лорда», хотя она, видит бог, тут ни при чем — разве у нее есть связи в Думе?.. А потому, с удовольствием разделавшись с Антоновым, он тут же подставит ее. Иными словами: «Ты не бойся, это Гнус, я сама его боюсь», как говорила непочтительная Юлька.
А вот Колька Нарышкин оказался нормальным парнем и совершенно не злопамятным.
— Как у Лехи дела, продвигаются? Ну и классно. Правильно он тогда не поехал к америкосам, гнилое дело. Я просто думал, у Лешки проблемы, хотел ему помочь. Но он оказался круче.
Аля в последнее время часто слышала, что Леша такой крутой, круче вареного яйца. Эти комплименты приводили ее в недоумение: крутой джентльмен — все равно что стыдливый гаишник, издевательство над природой. А Лешка был таким безукоризненным джентльменом, что с души воротило. Артистка Раневская как-то сказала режиссеру Завадскому: «У вас, Юрочка, наверное, даже яйца диетические». Вот у Антонова яйца были уже почти диетические, а вовсе не крутые. Хотя, может быть, это совмещается?..
— Ну, в чем беда? — перебил ее мысли о яйцах Нарышкин. Они встретились у него в офисе, и он был в хорошем настроении. Наверное, потому, что мог продемонстрировать ей свой кабинет, весь в красном дереве и старинных портретах.
— Твои предки? — спросила Аля, озираясь при входе.
— Да нет, — польщенно улыбнулся Коля. — Хотя, кто знает… Вот граф Потемкин, например, — изрядный был ходок.
— Беда у моей подруги, — начала Аля заранее приготовленную историю. — Бывший приятель ее шантажирует со страшной силой. А она замуж собирается. За очень серьезного человека. Понимаешь?
Нарышкин нахмурился. Много лет назад, хвастаясь своими опасными связями, он говорил: «Если что — обращайтесь, не стесняйтесь. Мне все равно, мое дело — свести людей. Все остальное равнобедренно».
То ли теперь ему было не совсем равнобедренно, то ли связи растерялись.
— Ну-у… Надо припугнуть, что ли? — наконец спросил он.
— Пугать бесполезно. Выход только один, — сказала Аля.
— Понятно. Хорошо. Но учти — ты ко мне не ходила, я с тобой не говорил. Телефон давай.
— Чей? — растерялась Аля.
— Подругин — чей. С кем договариваться.
— А разве не мы? Разве нам? — растерялась Аля.
— «К нам, к вам» — это проститутки на выезд. Человек сам позвонит. Давай номер.
— Номер мой. Я с ним буду договариваться.
— Дурочка ты, Александра. Понимаешь хоть, во что ввязываешься?
Если честно, Аля это не совсем понимала, но была преисполнена решимости. Она была человеком действия, а все другие возможные действия уже исчерпались. Нарышкин, конечно, рано или поздно догадается, что никакой подруги не существует. Но он будет думать, что это ее, Алю, кто-то шантажирует. И никак не свяжет эту встречу с… Ну, с тем, что потом произойдет. А если свяжет, то будет молчать. Он хоть и не родственник английской королевы, но по крайней мере русский дворянин, гордость и предубеждения для него тоже не пустые звуки.
Аля думала, что разговор с киллером будет таинственным и зловещим, что-то вроде экзамена для вступления в «Коза Ностру». Но позвонивший человек молча выслушал ее и спросил подозрительным бухгалтерским голосом:
— Как платить будете?
— Платить? — растерялась она. — По… по результату.
— Так не делается. Четыре штуки сейчас, остальное потом.
— Хорошо, — сказала Аля.
Четыре штуки она достанет, продав свою шубу и кое-что из украшений. А потом… Ей вспомнилась сцена из второй серии «Адамсов»: «Я поеду одна. Я буду вдовой».
Если Антонов действительно так крут, как о нем говорят, то Аля будет богатой вдовой.
Исполнение приговора было назначено на ближайший вечер, когда Антонов собирался возвращаться домой поздно — теперь он регулярно предупреждал об этом жену. Аля отправила Юльку к маме, приняла фенозепам и легла в десять. Завтра у нее будет тяжелый и ответственный день — первый день новой жизни.
В новой жизни она планировала сперва походить по магазинам и накупить себе всяких легкомысленных вещей — короткие юбочки, открытые сарафанчики, разноцветные босоножки или, наоборот, что-то солидное — например, дорогой брючный костюм из твида. А вечером отправиться в «Красную шапочку», напиться там до опупения, выбрать молоденького-премолоденького мальчика, может быть, даже рыжего… Она совершенно не думала о том, что придется объясняться с милицией и организовывать похороны.