И это несмотря на то, что Джоанн запросто притаскивала в дом змей, ползавших по лужайке, а Карен с другими ребятишками лазала по соседским огородам. К девочкам отец относился снисходительно, отделываясь лишь угрозами в их адрес, в то время как Джону-младшему регулярно приходилось отведывать его ремня. Ремень служил для правки опасной бритвы, которой отец пользовался каждое утро. Вставал перед зеркалом, намыливался пеной, которую взбивал в медной мисочке помазком с деревянной рукояткой, и водил лезвием по впалым сухим щекам. Джон с восторгом наблюдал за ним, мечтая, как сам станет взрослым и тоже будет бриться. Он хлопал себя по пухлым отечным щекам – с ранних лет у него был лишний вес, наверное от недостатка движения, – и воображал, как отрастит усы или бороду, а может, и то и другое.
Он мечтал стать, как отец, мастером на все руки. Джон Стэнли мог починить что угодно: от бороны, которой вспахивали поле, впрягая в нее приземистую соседскую лошадку, до трактора, который недавно появился на ранчо местных богатеев. Он работал автомехаником, и если ему требовался какой-то инструмент, сам изготавливал его на токарном станке. Точно так же он сам сделал для детей модель бензоколонки – в точности как настоящая, она накачивала воду вместо бензина в их игрушечные машинки. С машинками играли и Джон, и сестры: гоняли их по круглому треку, купленному в детском магазине в Спрингфилде. Трек дети получили в подарок, когда ездили в Спрингфилд погостить у тетки с ее мужем. Там четырехлетний Джон услышал про себя историю, которая всем, кроме него, показалась очень забавной: как-то раз он, совсем голенький, выскочил за двери и пошел по Опал-стрит на глазах у изумленных соседей. Взрослые с хохотом погнались за ним и вернули домой, чтобы он оделся. Джону не было смешно. Почему мама допустила, чтобы он показался в неподобающем виде? Неужели нарочно?
Мама была единственным человеком в семье, которому он мог полностью доверять. Она защищала его перед отцом и не раз спасала от порки. Илейн жалела сына, который постоянно страдал от разных причудливых болезней. То у него воспалялось горло и надо было вырезать миндалины, то врач слышал перебои в сердце и Джона клали в больницу, где он проводил время, глядя в окно и фантазируя о том, как вырастет большим и сильным, влиятельным человеком. Возможно, мать чувствовала свою вину за то, что он родился таким – болезненным, рыхлым, мечтательным.
Отец же всегда держался с ним жестко. Джону было года четыре, когда он попытался помочь отцу, чинившему чью-то машину. Он хотел быть полезен, хотел заслужить одобрение Джона-старшего. Отец возился с двигателем, разложив детали на куске брезента. Он велел передать ему какую-то деталь: карбюратор или охлаждающий насос. Конечно, Джон ошибся. Откуда четырехлетке знать, как выглядит карбюратор? В следующий миг отец уже кричал на него с выпученными глазами, налитыми кровью. Он считал наказание лучшим методом воспитания. С тех самых пор Джон начал бояться автомобилей. Его пугали пожарные грузовики, проезжавшие мимо ранчо. Все эти суровые мужчины в черных костюмах, стоящие на подножках, громкий вой сирены – они приводили Джона в ужас. Стоило мальчику заслышать грохот приближающегося грузовика, как он бежал прятаться.
Летом, когда ему исполнилось пять, ребятня с Опал-стрит построила в поле за домами большую крепость из ненужных деревяшек и старого рубероида. Джону очень хотелось почаще играть там, но на него косились с опаской. Вдруг у «поляка» начнется приступ и он зайдется в кашле или побледнеет и задрожит всем телом? Такое случалось, и не раз. Вечерами он выходил в поле ловить светлячков. Сажал их в бутылку и воображал, что это его лампа. Когда остальные уже расходились по домам, Джон забирался в крепость и играл там в одиночестве. Будь он покрепче, отец наверняка привлек бы его к строительству – Джон-старший тогда как раз красил и штукатурил внутренние стены их ранчо, – но от слабенького мальчугана не было никакой пользы.
Потом крепость в поле снесли: земля потребовалась хозяевам под распашку. Приехали грузовик и экскаватор, и за несколько минут от постройки не осталось следа. Джон с грустью наблюдал за тем, как рушится его воображаемый замок. Точно так же пришлось распроститься и с домиком на дереве, который Джон соорудил уже на участке. Отец сказал, что ему там не место – Джон-старший стоял за аккуратность. Следующее свое убежище мальчик соорудил под высокой террасой, подальше от чужих глаз. Там он мог наслаждаться одиночеством – под террасой обитали разве что ужи и саламандры.
Сидя в своей берлоге, Джон представлял, как обзаведется собственным домом. Обязательно посадит цветы, купит красивую мебель. Ему нравилось строить, обустраивать, созидать. Пока другие мальчишки носились по бейсбольной площадке, он копался в грядке с рассадой, поощряемый Илейн. Постепенно он приходил к выводу, что не похож на других детей. Наверное, ему суждено на всю жизнь остаться одиночкой. Он был гадким утенком. Белой вороной. Черной овцой в стаде.
Неподалеку от Гейси жила семья норвежских эмигрантов: белокожих, светловолосых, голубоглазых гигантов. Одна из дочек отставала в развитии и в свои пятнадцать вела себя как пятилетняя – под стать Джону. Как-то раз она позвала его с собой на поле поиграть. Джон, не подозревая ничего дурного, пошел за ней. Норвежка завела его в густую траву и предложила раздеться. Джон замотал головой, и тогда она сама стащила с него шорты и трусы. Ей хотелось потрогать его пенис, и Джон позволил. Пожалуй, это было даже приятно.
Но когда он рассказал матери про забавную соседку и их игры в траве, Илейн сильно рассердилась. Оба они, мама и отец, начали на него кричать.
В семь лет у Джона появились приятели – брат с сестрой, поселившиеся на одном из ранчо. С ними он тоже ходил в поле, раздевался и валялся в траве, уже по своей инициативе. Оба мальчика щупали девочку, и та ничего не имела против. И снова отец узнал, так что Джону сильно досталось. Отцовский ремень никогда не висел без дела на крючке подолгу.
Ближе к осени в том же году приятель отца, подрядчик, узнал, что Джон интересуется строительством. Он стал приглашать его с собой – сажал рядом в фургон, пропахший бензином и цементной пылью. Он был смешливый и дружелюбный и любил пошутить. Затевал с Джоном борьбу – понарошку, – и почему-то их поединки всегда заканчивались тем, что голова Джона оказывалась зажата у мужчины между ног, а лицо утыкалось в туго натянутую ширинку на его брюках. Об этом он, наученный горьким опытом, отцу уже не говорил, опасаясь, что будет наказан за то, чем занимался с подрядчиком. Джону совсем не нравилось, что мужчина, похоже, использовал его для каких-то своих целей.
Мальчик повадился таскать у матери ее шелковое белье. Прикосновение к шелку походило на прикосновение к человеческой коже – женской или девичьей. Джон гладил мамины комбинации и трусики, крутил в руках ее бюстгальтеры и грации. Мама одевалась скромно и соблазнительное белье приберегала для отца, чтобы привлекать его. Это Джон уже понимал. Однажды родители собрались к родственникам на свадьбу, и мама захотела принарядиться. Выдвинула ящик комода, где хранила белье покрасивее, и обомлела – ящик был пуст. Ее трусики и лифчики, пояса для чулок и комбинации нашлись в бумажном коричневом пакете в логове у Джона – под террасой. Он спрятал пакет в песке – в своей импровизированной песочнице. И снова отец снял с крючка ремень для правки бритв. Он хотел, чтобы Джон на всю жизнь запомнил, что нельзя прикасаться к чужим вещам. Тем более к женскому белью. Но Джон запомнил совсем другое. Что отец ненавидит его. И он никогда не будет для него достаточно хорош.
Тем не менее красть белье у матери он перестал, переключившись на соседские дворы, где его развешивали сушиться домохозяйки и их дочери. Джон испытывал приятную щекотку в животе, подбираясь в теплых летних сумерках к веревке, на которой колыхались шелковые и сатиновые лоскутки. Он прятал белье у себя в постели, и, конечно, сестра Карен наткнулась на него, когда застилала кровати.
Мама уже привыкла выгораживать Джона перед отцом; она наказывала его сама, не привлекая Гейси-старшего. Она пригрозила, что если кражи белья продолжатся, Джону придется ходить в нем в школу. Так и сказала: я заставлю тебя надеть женские трусы, и ты пойдешь в них. Джон перепугался. Такое наказание было бы до ужаса унизительным. Больше чужого белья он не крал.
Теперь он сам наводил порядок в своей комнате, чтобы не допускать в нее сестер. Из старых деревянных поддонов Джон сколотил себе стеллажи, покрасил и придал им вид дорогой мебели. Получилось очень хорошо; мама его похвалила.
На этих стеллажах он раскладывал свою одежду: аккуратные стопки рубашек, шорт и брюк. Спальня Джона была самым чистым и прибранным местом в доме.
Когда Джон учился во втором классе, в их пригороде завелся маньяк, нападавший на женщин, пока они шли домой от автобусной остановки. Джон слышал, что он грозил им ножом и требовал отдать ему деньги. Ходили слухи, что одну он даже убил, но тут Джон не был уверен. Тем не менее он очень боялся маньяка. Почему-то Джону казалось, что тот охотится за ним. Прознав об этом, одноклассники стали его дразнить. Они делали страшные глаза и шептали: «Маньяк идет за тобой, Джонни!» Один раз Джон обмочился от испуга, когда на улице услышал за собой тихие шаги. Конечно, это оказался соседский мальчишка, специально кравшийся за ним. Увидев мокрое пятно у Джона на брюках, мальчишка с хохотом бросился бежать.
Отношения с отцом становились все хуже. Джон-старший, постоянно заботившийся об их доме, красил оконные рамы; Джон-младший вызвался помочь. Вот только он не знал, как сложно работать с белой эмалью: та густо набиралась на кисть и плохо распределялась по дереву. Джон долго возился с подоконником, потом развернулся, чтобы взять еще краски, и мазнул кистью по стеклу. На окне остался белый след.
– Дьявол тебя раздери! – заорал отец. – Ты же все окно изгадил!
Джон робко ответил, что позже, когда краска подсохнет, он счистит ее бритвой.