– Ты меня не слушаешь! – бушевал Гейси-старший. – Не исправлять надо, а сразу делать как следует! Откуда у тебя руки растут, а? Ты безмозглый тупица и сам это знаешь. Ты ничему не учишься.
Мама вступилась за него. Она прибежала на крики и набросилась на отца:
– Можно подумать, ты у нас идеальный! У тебя что, все получается с первого раза?
Но отец только сильнее взбесился от того, что эти двое – мамаша с сынком – объединились против него.
В 1952-м, когда Джону было десять, семья переехала в дом побольше по адресу 4505, Северная Мармора-стрит. В доме был большой подвал, и отец практически поселился в нем. Подвал стал его личной территорией, куда остальным членам семьи вход был запрещен. Джон Стэнли Гейси обожал уединяться в своем подземном мире, без дневного света и без членов семьи.
Подвал запирался на висячий замок, ключ от которого был только у Гейси-старшего. Поэтому, если в доме выбивало пробки, остальным приходилось ждать, пока отец вернется домой. Он отпирал дверь, спускался вниз, включал электричество, а потом орал на детей, что это они перегрузили сеть и пробки выбило из-за них.
В обычные дни он сразу после работы спускался в подвал и пил там. У него всегда имелся запас крепкого алкоголя, и отец не пропускал ни одного дня. Только алкоголь помогал ему расслабиться – так он говорил. Илейн с детьми сидели наверху, дожидаясь, пока Джон-старший употребит достаточно, чтобы встретиться с ними. На это требовалось время. Жаркое перестаивало в духовке, овощи переваривались в кастрюле.
Тем временем отец в подвале громко ругался, разговаривал сам с собой, что-то кричал и бил кулаком в стену. Грохот разносился по всему дому – кулак у отца был крепкий. Садиться за стол без него не позволялось. Илейн не могла накормить детей и покорно дожидалась, пока муж «дойдет до кондиции» и соизволит прийти. Его нельзя было позвать, нельзя было поторопить. Джон-старший немедленно взорвался бы, и всем бы не поздоровилось.
Наконец на лестнице раздавались его спотыкающиеся шаги. Пьяный вдрызг, отец плюхался на стул и велел подавать ужин. За едой он отчитывал детей за прегрешения, реальные или вымышленные. Спорить с ним не позволялось ни в коем случае. Важнее всего для Джона-старшего было ощущать свою правоту. Никто не мог одержать над ним верх в споре. Уж тем более собственное потомство.
Периодически ему взбредало в голову, что в подвале побывали воры. В первую очередь он обвинял Джона-младшего – того, кто всегда был под рукой. Винты, гайки и гвозди он хранил в большой жестяной банке. Если ему хотелось поругаться, он набрасывался на сына, говоря, что тот ворует их и продает. Джон-младший и помыслить не мог о том, чтобы пробраться в отцовский подвал. Да и как бы он это сделал, когда там всегда заперто? Тем не менее отец уверял всех, что мальчишка растет вором. Вот, например, шиферные листы – тех было ровно двенадцать штук. А теперь стало десять. Куда подевалось два листа? Джон стащил их и продал, а деньги потратил на сладости. То-то он такой толстый! Джон ежился от неловкости, краснел и покрывался потом.
Или отвертки – со стенда, на котором они висели, точно пропало несколько. Кто еще мог их взять? Стоило Джону открыть рот, чтобы попробовать оправдаться, как отец срывался на крик. Он обвинил сына в том, что тот отлил из бочки смолу, вынес на улицу и продал. Джон представил себе, как набирает смолу в пластмассовое ведерко, выходит на Мармора-стрит и кричит: «Смола, кому смолы?» Это было смехотворно. Вот только Джону-старшему так не казалось.
– Считаешь меня тупицей? – вопил он. – Я не тупица. Я прекрасно знаю, кто ее утащил. Тупица – это ты, если думал, что сможешь меня провести.
Паранойя Гейси-старшего распространялась не только на сына. С переездом на Мармора-стрит семье помогал брат Илейн, Гарольд. Его хозяин дома тоже обвинил в воровстве. Мол, он недосчитался кое-каких инструментов. Позже инструменты нашлись, но извинений не последовало. Дядя Гарольд тогда сильно обиделся. Точно так же отец не извинялся перед Джоном, когда обнаруживал вещи, которые тот якобы стащил.
Мама старалась сгладить ситуацию, оправдывала сына перед отцом, а отца перед сыном. Насчет пьянства Гейси-старшего у нее была собственная теория. Она объясняла Джону, что отец болен. У него в голове опухоль, похожая на черный комок. Когда он напивается, опухоль разбухает и давит на мозг. Он теряет контроль над собой. Джону виделась эта опухоль, опутанная красными нитями сосудов. Вот она увеличивается, наливается черной энергией, и та выплескивается наружу в страшных приступах гнева.
Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.
На вопрос о том, почему отец не пойдет к врачу и не вырежет опухоль, Илейн отвечала, что это слишком опасно. Придется вскрыть череп и забраться прямо в мозг. Отец может не пережить такого вмешательства. Поэтому не стоит волновать его понапрасну. Лучше соглашаться и кивать – тогда гнев отступит. Отец – неплохой человек и любит свою семью. Он много работает, чтобы им хорошо жилось. Почему бы Джону не проявить к нему сочувствие?
Конечно, у пьянства Гейси-старшего имелись более веские причины. В жизни он не преуспел, несмотря на тяжелый ежедневный труд. Да, его семья жила в собственном доме, у них было хозяйство и кое-какие сбережения, но на работе его недостаточно ценили. Молодежь – наглых юнцов, окончивших колледж, этих напыщенных всезнаек и белоручек, – повышали в обход опытного механика, мастера – золотые руки Джона Стенли Гейси.
Конечно, он не мог похвастаться образованием. Собственно, даже школу он не окончил. Начал работать с двенадцати лет, чтобы помогать родителям. А в семнадцать попал на фронт – тогда шла Первая мировая война. Но это не означало, что выскочки, подлизавшиеся к начальству, хвалившиеся своими дипломами, могут командовать им. Свое недовольство он заливал литрами виски и наводил ужас на жену и детей – в первую очередь на сына. Когда отец появлялся из подвала с красными глазами и перекошенным ртом, Джон замирал на месте ни жив ни мертв.
У них с матерью сложился молчаливый заговор: что бы ни случилось, отец не должен об этом знать. Мелкое воровство вошло у Джона-младшего в привычку с ранних лет, став со временем более серьезным. В школьные каникулы он устроился подработать в магазин, и однажды мать нашла у него под матрасом свернутые в рулон мелкие купюры, перетянутые резинкой. В тот же вечер из магазина позвонили: там произошла кража. Илейн заставила Джона пойти и вернуть деньги, хоть это и означало немедленное увольнение. Она ни слова не сказала отцу, решив, что вопрос закрыт.
Летом 1953-го, когда Джону было одиннадцать, отец впервые взял его с собой на рыбалку. Рыбалка считалась в семье исключительно мужским делом, и отец увлекался ею всерьез. Удочки и блесны хранились у него в подвале под замком, как самые ценные сокровища. Ежегодно ему полагался двухнедельный отпуск, и тогда Гейси-старший отправлялся рыбачить в Висконсин, а Илейн с детьми ехала в Спрингфилд проведать своего брата, дядю Гарольда, с женой. На этот раз Илейн поехала только с девочками. Джону предстоял ритуал посвящения, подобный конфирмации в католической церкви, которую вся семья посещала. Первая рыбалка с отцом.
К несчастью, год выдался неудачным. Все лето в Висконсине шли дожди. Реки переполнились, озера вышли из берегов. Вода была мутная, ручьи бурлили, поднимая со дна грязь. Целыми днями с неба лило, палатка промокала, трава на берегу скользила под подошвами резиновых сапог. Рыба уходила на глубину и не клевала на наживку.
В результате все две недели Гейси-старший беспробудно пил. А напившись, орал на Джона, как будто плохая погода установилась по его вине. Когда дождь ненадолго прекращался, рыба все равно не ловилась, и в этом тоже был виноват Джон. Мальчику тяжело было подолгу сидеть на одном месте не шевелясь, он начинал ерзать, и отец сразу же кричал, что он распугивает рыбу. Разговаривать тоже было нельзя. Каникулы с отцом превратились в сущий кошмар, и Джон не мог дождаться, когда они наконец отправятся домой.
На следующий год он поехал в Спрингфилд с матерью и сестрами. Отец не захотел повторять печальный опыт и брать его с собой. Две недели рыбалки были для него священными, и он не собирался делить их с сыном-недотепой. С тех пор Джон возненавидел рыбалку всей душой.
Мама успокаивала его, но Джон начинал чувствовать, что ее методы не работают. Она говорила, что надо принимать отца таким, каков он есть, но мальчик видел, что с ним обращаются несправедливо. Когда понадобилось замостить подъездную дорожку перед домом на Мармора-стрит, Джон несколько дней возил на тележке плиты из песчаника, снимал лопатой дерн и выкладывал камни. Когда он закончил, отец вместо похвалы заявил, что дорожка получилась кривая. Джон понимал, что никогда не заслужит его одобрения. Такой уж человек был Гейси-старший.
Мама сказала, что он хотя бы попытался. Это самое главное. Джон сетовал на свою слабость и болезни, и мама объяснила ему, что при родах возникло осложнение. Оно могло повлиять на его здоровье. Детский врач говорил ей, что у Джона «бутылочное сердце». Она сама толком не поняла, что это значит, но, очевидно, с сердцем были какие-то проблемы.
Джон пришел к выводу, что отец в нем разочарован из-за того, что он родился слабаком, а отец ненавидит слабаков. К слабости он относил и любые проявления чувств. Гейси-старший никогда не плакал на похоронах и не радовался на свадьбах. Болезни обходили его стороной; однажды, когда он все-таки разболелся и не мог встать с постели, мама позвала к нему врача, и тот спросил, сколько уже отец в таком состоянии.
– Десять дней.
– Могли бы подождать еще денек и вызывать не меня, а похоронную команду.
Оказалось, что у отца была запущенная пневмония.
По контрасту с ним Джон-младший болел практически постоянно. Все началось с проблем при рождении и «бутылочного сердца», а немного позже оказалось, что у него еще и с мозгом неладно. Ни с того ни с сего Джон мог упасть в обморок. Вот откуда брались странные приступы, из-за которых дети сторонились его и не хотели, чтобы он участвовал в общих играх.