Я не решался посмотреть в лицо своему собеседнику. Когда я, наконец, встретился с ним взглядом, я увидел, что он смотрит на меня изучающе.
– Получается, теперь уже кто-то пытался нарисовать и мой портрет, – сказал он задумчиво – Вы занялись этим, и у вас, как и у меня, ничего не вышло.
– Но я хотя бы имел возможность вас увидеть, – ответил я ему.
– И вам это не очень-то помогло, – улыбнулся мой собеседник.
К пристани, тем временем, причаливал вапоретто.
– Этот идет в порт и к вокзалу, – сказал старик, – может быть, я и сам когда-нибудь воспользуюсь этим маршрутом, если решусь.
…Я поехал следующим вапоретто. До площади Сан-Марко.
Старик попрощался со мной и сразу же ушел с пристани. Отплывая, я видел его удаляющуюся фигуру. Он шел быстрым шагом, и я вдруг подумал, что ему, должно быть, меньше лет, чем мне показалось вначале.
Он все-таки решился.
Это произошло примерно через неделю после нашей встречи. Тем утром я должен был уезжать из Венеции. Мой поезд отходил через четыре часа. Взяв с собой сумку с вещами, я решил использовать оставшееся время для прогулки. Но вскоре я почувствовал, что проголодался, и решил позавтракать. В тот момент я находился на Кампо Маргарита, и, так получилось, что я зашел в то же кафе, в котором впервые увидел старика-художника. С тех пор как мы расстались, тогда, на пристани, я часто думал о нем, но с каждым днем мне было все труднее восстановить в памяти подробности нашей встречи. Как будто не неделя прошла с тех пор, а месяцы или даже годы. Мой ночной маршрут, старик в комнате, наш разговор, неоконченная картина, занимавшая стену студии – все дробилось, наслаивалось друг на друга, становясь все более зыбким, прозрачным, теряя цвет и четкость очертаний.
Ожидая официанта, я листал газету – я купил ее, чтобы практиковаться в итальянском. На одной из последних страниц, внимание мое привлекла заметка, мелким шрифтом. Я не обратил бы на нее внимания, если бы не фотография. Нечеткая черно-белая фотография в самом низу страницы. Человек на фотографии выглядел молодым. Но я сразу узнал его. Старик, с Набережной нищих. Я вдруг почувствовал, что у меня дрожат руки. Тем не менее, я читал заметку очень внимательно, стараясь угадывать значение незнакомых мне слов.
Пассажиры парома «Морской дракон», следовавшего на Корфу, вчера после полудня, были потрясены, когда их попутчик упал замертво на верхней палубе судна. Это трагическое происшествие случилось вскоре после отплытия из порта, когда, пройдя канал Джудекка, паром поравнялся с островом Сан-Джорджио Маджоре. Лучано Винетти, 68, находившийся в толпе туристов, осматривавших окрестности Венеции с борта судна, схватился за сердце, зашатался и упал, потеряв сознание. Один из пассажиров, дипломированный медбрат, попытался оказать пострадавшему первую помощь, однако через несколько минут тот скончался, так и не придя в себя. Прибывший на полицейском катере судебный врач определил как наиболее вероятную причину смерти остановку сердца. Никаких признаков насилия на теле обнаружено не было. Поначалу внимание полиции привлек необычный пояс, обнаруженный под плащом у покойного. Пояс представлял собой кусок ткани, вышитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями. Однако при более тщательном рассмотрении удалось установить, что ни золото, ни камни не являются настоящими.
Винетти принадлежал к одному из старейших, хоть и обедневших, аристократических семейств города. Известно, что в молодом возрасте он изучал живопись, однако, как удалось выяснить нашему корреспонденту, Винетти уже долгие годы не занимался рисованием, живя на скромную ренту. На снимке: Л. Винетти.
Острая тоска пронзила меня – как если бы умерший был не случайным собеседником, а давно знакомым и близким мне человеком. Но где-то в глубине этой тоски была легкость, и даже торжественность. Я представил себе корабль, медленно плывший среди стрельчатых окон, печных труб и часовен; закатное солнце, поравнявшееся со шпилем колокольни на Сан-Джорджио Маджоре – в свете его лучей вода лагуны казалась огненно-золотистой. Я словно видел это глазами Лучано, но потом ракурс резко изменился, и за тем его взглядом – напряженным, стремительным, устремленным внутрь, выхватывающим там, в глубине, все большее пространство – я уже не мог последовать. Я не мог увидеть, куда привел его этот взгляд.
Я расплатился, вышел из кафе. Мне трудно восстановить в памяти, куда я шел. Помню, что я сидел на скамейке в каком-то садике, окруженном щербатыми кирпичными стенами. Там стояли каменные кадки с осенними цветами – красными, оранжевыми и фиолетовыми – и росла пальма, и, если бы не мерные всплески мутноватой зеленой воды в проломе изгороди, можно было бы забыть о том, где я нахожусь. И вдруг я понял, что не могу просто так, взять и уехать отсюда. Я почувствовал, что в этом городе, который я не могу понять, и в котором не могу ничего угадать, от меня что-то зависит. Зависит именно сейчас, когда я знаю, что идут мои последние часы и минуты в Венеции. Обратный отсчет. Несколько минут я провел в оцепенении. А потом вскочил и побежал к пристани вапоретто. У меня оставалось два с половиной часа. Я знал, что нужно делать.
Едва дождавшись нужной мне остановки, я поспешил к знакомой набережной. Перепрыгивая через ступеньки, я поднялся на лестничную клетку и толкнул дверь. Как я и предполагал, она была не заперта. Я сразу заметил, что в студии что-то изменилось. Спустя несколько секунд я понял, что с полок убраны все предметы – коробки, книги, рисовальные принадлежности – все это теперь отсутствовало. Картина была на своем прежнем месте, казалось, захватив опустевшую комнату, подмяв ее под себя, превратив в свое обрамление, удерживая взгляд наблюдателя. Мне вдруг пришло в голову, что эта комната была оставлена для меня. Мне в наследство. Освобождена как гостиничный номер для нового постояльца. Она осталась бы со мной, даже если бы я никогда тут больше не появился. Поэтому я и вернулся сюда. Я должен был что-то предпринять, сделать свой ход. И я чувствовал, что речь идет не только обо мне.
На лестничной клетке стояло ведро с углем. Я принес оттуда кусок угля.
А потом я сделал то, ради чего вернулся.
Я подошел к картине. Я нарисовал ему лицо.
Рисовать было трудно. Уголь плохо ложился на масляную краску, то проскальзывая по ее мазкам, то крошась. Не лицо даже, а, как в детском саду рисуют – «палка, палка огуречик» – вот я так нарисовал. Я не художник, но, думаю, мог бы нарисовать и лучше. Но я не стал этого делать. Специально не сделал.
Теперь у него были глаза – две точки. Нос – палочка. И рот – скобка.
Черт у лица не было, но выражение было. Он улыбался мне, вполне доброжелательно, будто приветствовал.
– Теперь будет, как ты хотел, – сказал я ему, – теперь у тебя есть лицо, и его нельзя запомнить. Его никто не запомнит. Не волнуйся.
Я подошел к окну и открыл его. В комнату ворвался ветер, южный, несшийся с моря, задержавшийся между куполами собора Сан-Марко – этого чудища юго-восточных морей, занесенного течением в холодные воды Адриатики и выброшенного на берег лагуны, на покатые плиты главной площади; промчавшийся над колокольнями, над мостами, над сгрудившимися домами. От сквозняка хлопнула дверь, на полу кружились обрывки бумаги.
Я посмотрел на Джакобо еще несколько секунд, будто пробуя себя, а потом вышел из студии. Оказавшись на лестнице, я заметил, что ее стены покрыты каплями росы; в некоторых местах роса образовывала струйки, стекавшие на перила и оставлявшие на штукатурке зеленоватые подтеки. Когда я спускался, одна из ступенек проломилась, от нее отвалился кусок темной древесины и, глухо постукивая, скатился вниз, к двери подъезда.
Я вышел на Набережную нищих.
На противоположной стороне канала, зацепившись за фонарь, хлопала на ветру чья-то белая рубашка. И, если бы кто-то таким образом подавал знак, было бы непонятно, сдается он или машет на прощание.
Я шел по набережной, к пристани. Мне казалось, что, если я обернусь, то обнаружу, что очертания набережной стали зыбкими, будто я вижу не сами строения, а их отражение в неспокойной воде лагуны. Дома, оконные проемы, монастырь, камни набережной – все это оседало бы, вытягивалось, скручивалось, обнажая сероватое марево. И запахи перестали бы ощущаться: запахи старой штукатурки, сырой пыли, застоялой воды в каналах, прошлогодней травы за стенами дворов.
Я шел, не оглядываясь.
Крашенный белой краской вапоретто уже показался в лагуне.
«Вокзал, порт» – выкрикнул усталый служащий в холщовых рукавицах.
– Заходите, доставим вас, – сказал он мне вдруг.
И я поднялся на палубу.
Расскажите нам про ваше платье
Я всем довольна, правда, тут немного шумно. Но даже это, как я сейчас думаю, к лучшему. Лежишь ночью, не засыпаешь. Раньше каждый шорох, каждый стук сон отгоняли. А теперь слышу: шаги на лестнице, лифт кто-то вызвал, голоса приглушенные где-то на верхних этажах – и на душе легче делается, спокойней – рядом есть кто-то, жизнь идет.
Утром все иначе слышно. Утром воздух плотный, дышится тяжелее. Я слышу, как хлопает дверь подъезда, потом стук каблуков, где-то щелкает замок – будто длинной блестящей иголкой ведут шов по колючей ткани, в несколько стежков. Временный шов, но мне уже, боюсь, даже и такого не сделать.
Я завариваю себе чай, подхожу к окну. Моросит дождь, видно не очень четко, но я успеваю разглядеть женщину в синем вечернем платье. Я застегиваю шерстяную кофту на все пуговицы, кладу руки на батарею – так теплее. У подъезда останавливается машина, она забрызгана глиной. Я замечаю, что боковое стекло у нее разбито, вместо него натянут целлофан. Машина буксует, не заводится мотор. Когда она, наконец, отъезжает, у подъезда никого нет.