«Микрон» выдал еще несколько многоточий, задумался, заполняя, как обычно, паузу восьмерками бесконечности, и отстукал целую серию восклицательных знаков.
— Ну вот, — шепнул мне Саша, не отрывая взгляда от ленты, — сейчас, приятель, может что-нибудь получится… Может, что-нибудь получится…
Выползла буква. Обыкновенная, прозаическая, виденная миллионы раз буква «в». Вслед за ней показалась «с», затем «ы»…
— «Всы»?.. — обалдело прохрипел я. — «Всы»? Может, «усы»?
Непринужденно продолжая свою болтовню, «Микрон» сообщил еще одно слово. Теперь уже на ленте значилось: «Всы дета». А через несколько мгновений «Ваятатимитужи»…
— Лихо… — изумленно пробормотал Саша, разглядывая эту лингвистическую сороконожку. — Ну и чудище! А это еще что?.. «Ст пиет ни заметск рееной…»
Я высказал соображение, что, может, «Микрон», как Паганель, по ошибке изучил не тот язык. Но Саша молчал. Он следил за лентой.
«Яркова можной селоко, дых челн киркать уверь-ка. Мрач-ник сбою крадовы беды трубава».
— Слушай, — сказал Саша, — твой Димка, когда был маленьким, как называл троллейбус?
— Димка? Троллейбус?.. Ты хочешь сказать, что «Микрон» учится говорить?
— Да… если рассматривать происходящее несколько упрощенно.
А «Микрон», входя во вкус, шлепал букву за буквой: «Хоромых зернись скорник вышел на мостки. Вычек было видит первозник алые листве».
— А вдруг этот мыслящий комод и в самом деле наткнется на сигналы из неведомого мира? — спросил я.
Саша ничего не успел ответить. В глубине «Микрона» что-то хрустнуло, из задней стенки вылетел сноп синих искр, запахло паленым, погасла какая-то одна из бесчисленных лампочек, а дьявольский аппарат, поперхнувшись словом «воздуха», все повторял последний слог «ха-ха-ха-ха-ха…».
Саша бросился к месту происшествия. Необходимый для первой помощи инструментарий был у него под рукой, но пустить его в ход не пришлось: очевидно, «Микрон» сумел сам навести порядок в своем хозяйстве…
— Скорее! Сюда! — заорал я: на ленте снова стали появляться буквы…
«…что наши предки жили в другом мире. Где он — никто не знает. Мы, и наши родители, и родители наших родителей родились здесь».
Сердце грохотало, как танк по мосту. Оно застряло в горле, его чугунные удары колотились в висках.
«…В нашем мире четыре горизонта. Чаще всего свет возникает на утреннем горизонте. Он возникает постепенно; тогда долго бывает светло. Потом он постепенно исчезает».
— Да! Да! — твердил Саша и что-то говорил о расстоянии и направлении излучения, которое надо запеленговать по приборам.
«Иногда становится трудно дышать. Мир становится тесен, хотя горизонты не сдвигаются. Тогда начинается буря. Все летит и кружится. Потом все стихает. И мир становится снова чистым…»
— Поразительно! — воскликнул я. — Думал ли кто-нибудь о существовании такого мира?
Но Саша вдруг побурел, как от оплеухи, и погрозил «Микрону» кулаком.
— Это уже хамство! — прорычал он, колдуя у пульта.
«Когда кто-нибудь из нас заболевает — белое облако опускается за ним и уносит его в малый мир. Почти никто не возвращается оттуда… Малый мир похож на наш. Но он теснее, в нем труднее дышать. Там один горизонт, один со всех сторон. Какие-то неизвестные силы опекают нас, неизвестные, непознаваемые силы…»
— Хватит! — со штормовыми интонациями в голосе заревел Саша и рывком выключил «Микрон». — Хватит, довольно! — Он схватил меня за рукав. — Пойдем, я покажу тебе мир, из которого вело передачу это электронное чучело. Мир в натуральную величину. Качество гарантируется. Можно даже потрогать руками все четыре горизонта.
Через несколько секунд мы были снова в холле. Войдя со света, я ничего не различал в синем мраке, Саша же уверенно шагнул и зажег торшер. Между торшером и стеной стоял столик с четырехгранным аквариумом. Одна из его сторон была обращена к стене, другая — к балконным дверям, третью сейчас заливал ярким светом торшер…
— А малый мир? — спросил я после долгого молчания.
— Когда рыбка захворает, ее изолируют в высокой круглой банке. Понятно? Ах да! — спохватился он. — Из аквариума ее вытаскивают сачком…
Рыбы, ослепленные светом, тыкались резиновыми носами в сумеречный горизонт. Я дернул выключатель — и непознаваемая сила навела порядок в мире четырех горизонтов.
Иван ЕФРЕМОВ
ЧАС БЫКА
Техника — молодёжи № 10, 1968 — № 7, 1969
Ввиду распространенности произведения еще раз клонировать не стал.
ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ УРГА
Александр АДМИРАЛЬСКИЙ
Техника — молодёжи № 8, 1969
Рис. А. Побединского
ВТОРАЯ ПРЕМИЯ НА МЕЖДУНАРОДНОМ КОНКУРСЕ, ПОСВЯЩЕННОМ 90-ЛЕТИЮ ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА
В восемь утра ему приносили завтрак.
В девять он выходил на прогулку.
С одиннадцати до двух читал.
В два обедал.
До четырех отдыхал.
Вечером просматривал почту.
Ужинал в восемь.
И ровно в десять ложился спать.
Ничто не могло помешать этому распорядку.
Так продолжалось пятьдесят лет.
Дом, в котором он жил, был единствен тюрьмой на всей планете.
А он был ее единственным узником…
За те пятьдесят лет, что он провел в заключении, обитатели планеты Граунд уже прочно забыли и его самого и суть его преступления. Где-то в архивах Великой Директории Граунда хранились запечатанные металлические капсулы со всеми материалами следствия. Таких капсул было несколько десятков; на каждой из них — не поддающаяся разрушению гравировка: «Вскрыть через двести лет». И подпись Президента Великой Директории.
Каждые полгода сменялся весь штат, обслуживавший узника.
Каждые полгода он писал петицию на имя Президента. Каждый новый начальник тюрьмы принимал от предыдущего сейф с запечатанными петициями. Инструкция разрешала узнику обращаться к Президенту два раза в год, в день смены тюремного штата. По той же инструкции начальник тюрьмы имел право прочитать петицию, затем обязан был опечатать ее и положить в сейф. Таким образом, когда прошло пятьдесят лет, дела принял сто первый по счету начальник, а в сейфе лежало сто опечатанных петиций.
101-Й был молод и весел. Он понятия не имел, что за человека обязан стеречь. Он знал только, что этот человек совершил в прошлом тягчайшие преступления против человечества и осужден на пожизненное заключение.
Узник был стар и угрюм. Несмотря на комфорт, правильный режим, прекрасный климат, пятьдесят лет заключения наложили свой отпечаток.
Днем узник был замкнут, не вступал ни в какие разговоры с тюремщиками, заставлял себя просматривать журналы и книги. А вечером…
Если бы 101-й хоть раз заглянул в спальню узника вечером, он увидел бы и услышал странные вещи.
Узник возбужденно ходил по комнате и что-то шептал.
— Они же ничего не поняли. Если бы они меня послушались, можно было бы в десять лет перевернуть всю жизнь на Граунде. Я давал им в руки неограниченные возможности. Они не смогли перешагнуть собственную тупость. Я не могу допустить, чтобы мои открытия умерли вместе со мной. И я не могу им показать всю полноту этих открытий. Они опять ничего не поймут, как не поняли и тогда, пятьдесят лет назад. Я стар и болен. Я не имею права умереть. У меня нет никакой надежды.
И вот однажды узнику показалось, что он нашел выход…
По инструкции начальник тюрьмы был обязан один раз в неделю беседовать с узником. Беседа не могла продолжаться более часа. Эти беседы, по традиции, носили домашний характер. В столовую подавали чай, персонал уходил, и начальник тюрьмы оставался с узником один на один.
И вот 101-й пришел к узнику на одну из таких бесед.
После нескольких общих фраз они разговорились. И тогда узник сказал:
— Я стал сдавать. За эти годы я много работал, но, очевидно, мне никогда не увидеть результатов своей работы…
— Да, возможно, — ответил 101-й. — Прошу извинить меня, но я вынужден вам напомнить, что мы не имеем права выходить за пределы бытовых тем.
— О, я слишком хорошо это помню, — невесело усмехнулся узник. — Что ж, я не стану нарушать инструкции.
Узник помолчал.
— Вы знаете, в последнее время я увлекся несколько странным, с вашей точки зрения, занятием. Я начал писать. — Дневник? — вырвалось у 101-го.
— Нет, — улыбнулся узник, — гораздо хуже. Я начал писать фантастические рассказы.
101-й насторожился.
— Я прошу у вас самой малости. Прочтите сейчас один из моих рассказов. Мне хочется узнать ваше мнение.
101-й задумался.
— Это будет нарушением инструкции. Я имею право прочесть только то, что вы подадите мне в последний день моей службы.
— А если я не доживу до этого последнего дня? — тихо сказал узник. — Ведь мне восемьдесят лет. И мои силы убывают с каждым днем.
101-й был молод и весел.
— Я согласен, — сказал он. — Давайте ваш рассказ.
И 101-й начал читать. Вот что он прочел.
«Президент Великой Директории разбирал личную почту. Его внимание привлекла коротенькая записка следующего содержания:
«Настаиваю на встрече. Речь идет об открытии общепланетного значения. Обращаюсь к вам, потому что медлить больше нельзя.
Президент попросил соединить его с просителем. В видеошаре появился стройный молодой человек. Президент повернул ручку настройки, крупным планом выделил лицо.
— Ург обращается к вам, Президент. Мы должны встретиться. Зная, как вы заняты, я прошу всего двадцать минут. Вы не пожалеете о потерянном времени…
— …Хорошо, — сказал Президент. — Сегодня в шесть вечера.
— Маленькое условие, — Ург запнулся. — Никаких свидетелей с вашей стороны.
— А с вашей?
— Мне будет помогать мой ассистент. Я не могу обойтись без его помощи. Мы продемонстрируем вам кое-какие опыты.