Тело — носитель мозга, а мозг — вместилище разума. В прошлом эта триада была неделима, но так будет не всегда.
Можно представить себе время, когда на людей, еще обитающих в органических оболочках, будут с сожалением смотреть те, кто перешел к несравненно более богатому образу существования и обрел способность мгновенно переключать свое сознание или сферу внимания в любую точку суши, моря или неба, где есть соответствующие воспринимающие органы. Созревая, мы расстаемся с детством; когда-нибудь к нам придет вторая, более удивительная зрелость, после того как мы навсегда распрощаемся с плотью.
Для будущего наши органы чувств недостаточно хороши. они построены из таких несовершенных конструкционных материалов, как мышечная ткань, кровь, кости. Так, глаз, эта столь привычная нам фотокамера, построен исключительно из воды и студня, без единого кусочка стекла, металла или пластмассы. Если бы наши глаза обладали оптическими характеристиками даже самой дешевенькой миниатюрной фотокамеры, мир вокруг нас стал бы невообразимо богаче и красочнее. Для полнокровной жизни в космосе понадобятся также некоторые органы чувств, которых пока у нас нет и которые, вероятно, никогда не смогут возникнуть в органическом мире. Например, мы не можем воспринимать радиоволны или радиоактивные излучения. Между тем органы подобного восприятия нам неотложно нужны.
Существа из плоти и крови, подобные нам, могут исследовать и освоить лишь исчезающе малую часть космического пространства. Только создания, скажем, из металла и пластмассы смогут действительно завоевать его. Очень может быть, что только в космическом пространстве, там, где условия намного суровее и сложнее, чем где бы то ни было на Земле, разум сможет достичь, как и предсказывал К. Э. Циолковский, своего наивысшего расцвета. Так же, как и другие качества, разум развивается в борьбе, в столкновениях. В грядущих веках истинный гений расцветет только в космическом пространстве.
Но пространство и время, казалось бы, ставят непреодолимую преграду для действительного мгновенного овладения всем космосом, мешают возможности наслаждения им в любой его точки и в любой его момент. Конечно, людям всегда будет приятно бродить по Земле со скоростью 3–4 километра в час, упиваясь красотой и таинственностью нашего мира. Но в часы, не посвященные этому занятию, они будут спешить и не успокоятся до тех пор, пока не достигнут скорости света.
Впрочем, истинное решение мгновенного перемещения в космосе может оказаться более простым, если мы вспомним о неевклидовых свойствах пространства, открытых Н. И. Лобачевским. Возможно, в пространстве есть «дыры», сквозь которые мы можем «напрямик» шагнуть через всю вселенную. Возможно, вскоре мы научимся изменять структуру пространства с пользой для себя, скажем, сплетая его в узлы, наподобие кренделя, со свойствами еще более удивительными, чем у ленты Мебиуса.
Еще фантастичнее идея воссоздания прошлого с помощью научно-технических средств будущего. Ее подробно разработал русский мыслитель Н. Ф. Федоров, учитель К. Э. Циолковского. Суть ее в следующем: когда-нибудь люди обретут способность наблюдать прошлое столь детально, что смогут регистрировать движение каждого атома, который когда-либо существовал, и на основе такой информации смогут избирательно воссоздавать людей, животных, отдельные ситуации и ландшафты прошлого. Иными словами, хотя вы в действительности умерли в XX веке, ваше «я» со всем объемом жизненного опыта может внезапно оказаться в отдаленном будущем и зажить новой жизнью.
Однако изменить прошлое, стереть письмена, им начертанные, — это предмет фантастических грез, а не науки.
Я бы охотно заявил, что предвидение будущего — заведомо менее честолюбивая затея, чем непосредственный визит в будущее, — столь же невозможно, но внушительное количество свидетельств в пользу обратного не позволяет мне сделать это. Все же мы так мало знаем о времени, и столь ничтожен наш прогресс в его понимании и в управлении им, что мы не имеем права исключать даже такие еретические предположения, как возможность ограниченного проникновения в будущее.
Научившись мгновенно пронзать пространство и время, кем же предпочтет быть человек — потребителем наслаждений или деятельным творцом космического порядка?
Когда-нибудь с помощью телеметрических устройств мы познаем путь орла в небе, кита в океане и тигра в джунглях. Так мы вновь обретем наше родство с животным миром, утрата которого является одной из самых горестных для современного человека. Более сорока лет назад И. Форстер в рассказе «Машина останавливается» описал наших далеких потомков, которые жили в уединенных кельях и почти не покидали их, потому что могли в любое мгновение установить телевизионный контакт с любым человеком, где бы он ни находился. Мораль рассказа: дальняя связь и дальние передвижения — факторы противоборствующие. Возможно, мы потеряем вкус к странствованию и риску, когда научимся, оставаясь в комфортабельном и безопасном месте, сливаться на время с любыми существами и достаточно сложными машинами и тем самым становиться животными, другими людьми, космическими кораблями, подводными лодками и т. д. Это дало бы нам нечто гораздо большее, чем чисто интеллектуальное удовлетворение. Острота ощущений, которые можно испытать сейчас при вождении гоночного автомобиля и ли самолета, может быть, всего лишь бледный призрак того волнения, которое познают наши правнуки, когда сознание человека будет свободно перелетать по его воле от существа к существу и от машины к машине, легко рассекая с ними просторы моря, неба, космоса и недр. Но если, добившись такой власти над силами природы, мы потеряем всякий интерес к ее использованию, это будет очередная шутка истории. Наслаждением, конечно, не следует пренебрегать, но в конечном счете силы стоит тратить только на расширение наших знаний и создание прекрасного. Познание — высший вид наслаждения.
Космическая экспансия человечества почти наверняка породит новое и качественно более высокое чувство человеческого достоинства и ответственности. Рост этого чувства будет происходить, вероятно, параллельно с интеграцией индивидуальных человеческих сознаний в некий труднопредставимый вид космического сознания, как это и предсказывал К. Э. Циолковский. В наблюдаемой нами вселенной насчитывается более 10 в двадцатой степени звезд (единица с двадцатью нулями). Ясно, что контроль над столь сложным объектом не по силам индивидуальному человеческому разуму. Число звезд в одном нашем Млечном Пути превышает в десять раз количество клеток в нашем мозгу.
Но интеграция разумов через «сопереживание» и «сомыслие» способна привести к появлению разумных созданий столь же гигантских, как планеты, солнца, галактики. Хотя почти все биологи сегодня будут отрицать возможность эволюционного приспособления жизни к условиям космического пространства, мне кажется, было бы неразумно недооценивать возможности природы, учитывая современный уровень нашего неведения. Возможно, прав был не только К. Э. Циолковский, допускавший возникновение могучих «эфирных существ», не привязанных жестко к какой-либо вещественной оболочке. В пределе нынешний человеческий разум может оказаться той элементарной «клеточкой», из которых сложатся разумные существа не просто галактического, а космического масштаба.
Ясно одно: разумные существа будущего, наши потомки, смогут все испытать и все познать. Но они не будут похожи на богов, ибо никто из богов, которых мы можем вообразить, не обладал таким могуществом, каким будут располагать эти действительные повелители космоса.
Артур Кларк
НАСЛЕДСТВО
Когда мы вернулись на базу, Дэвид уже лежал в гипсе и, по уверению врача, чувствовал себя превосходно. Но нас он встретил весьма хмуро.
— Как дела, Дэвид? — спросил я. — Нам сказали, что ты можешь считать себя заново родившимся?!
— Конечно, если упадешь с высоты в двести пятьдесят километров и отделаешься только переломом ноги, надо, наверное, радоваться, — пробурчал он в ответ, — но боль от этого не меньше.
Но из дальнейшего невнятного бормотания мы поняли, что больше всего обидели его тем, что бросились не к нему, а в пустыню к А-20.
— Рассуждай здраво, Дэвид, — возразил Джимми Дэнгфорд. — Как только тебя подобрал вертолет, база радировала, что ты практически здоров. А вот А-20 могла разбиться в лепешку.
— А-20 только одна, — вмешался я, — а пилоты-испытатели идут если не по копейке пара, то уж никак не дороже, чем на пятачок пучок.
Дэвид глянул на нас из-под пушистых бровей и произнес что-то по-валлийски.
— Он заклял тебя древним заговором друид, — пояснил мне Джимми. — И сейчас ты превратишься в лук-порей, а то и вовсе окаменеешь.
Мы были еще взвинчены, и требовалось время, чтобы вновь стать серьезными. Даже стальные нервы Дэвида получили сильнейшую встряску, хотя он выглядел самым невозмутимым из всех нас. Что за его способностью сохранять спокойствие в самых невероятных положениях скрывается тайна всего происшедшего, я узнал много позже.
А-20 упала в пятидесяти километрах от старта. Мы проследили весь ее путь по радару, так что место падения было известно нам с точностью до нескольких метров… только тогда мы еще не знали, что Дэвида в ракете уже не было.
Первый тревожный сигнал поступил через семьдесят секунд после старта. А-20 поднялась на пятьдесят километров, и ее траектория почти совпадала с расчетной. Дэвид делал два километра в секунду — не очень много, но больше, чем кто-либо до него. И «Голиафу» полагалось уже отвалиться. А-20 была двухступенчатой ракетой. Вторая ступень состояла из крохотной кабины со складывающимися крыльями и при полной заправке горючим весила двадцать тонн.
На пятьдесят километров ее поднимала двухсоттонная ракета-носитель. Израсходовав свое топливо, она отделялась и опускалась на парашюте. Тем временем верхняя ступень приобретала достаточную скорость, чтобы продолжать подъем, и на высоте шестисот километров переходила к орбитальному полету вокруг земного шара. Не помню, кто прозвал ракеты «Давидом» и «Голиафом», но клички были сразу же подхвачены и служили постоянным поводом для острот.