В том бою комиссар зарубил черноусого полковника, а ротмистр застрелил Красовского и сам упал замертво от сабельного удара.
Гнедой конь, потеряв красного всадника, вернулся назад и склонил голову над Павлом. Тот вздрогнул от тёплого лошадиного дыхания и открыл глаза. Сел, обхватил окровавленную голову руками. Кто-то тронул его за плечо. Павел поднял глаза и увидел Володю. Тот держал под уздцы белого коня.
— Ты ранен? — спросил Володя.
— Ерунда. Только голова гудит.
— Там всё кончилось. Поедем в село. Всё равно надо идти к людям, — сказал Володя.
Они въехали в село. Повсюду лежали убитые. Замерли рядом оба офицера и комиссар. Они лежали бок о бок, и их открытые глаза смотрели в холодное серое небо Родины. На створке медленно раскачивающихся церковных ворот висел пригвождённый к ним штыком отец Амвросий. Не было слышно ни единого звука, кроме скрипа этих ворот.
— Кто это сделал? — воскликнул, содрогаясь, Володя. — Столько крови! Зачем?
— Поехали отсюда, — сказал Павел, ёжась от холода. — Нет тут никакого магазина, и хлеба нет.
Они выехали за околицу. Кони сами несли их в сторону реки. Неожиданно потеплело.
У берега спешились. Вода была спокойной, на её поверхности играли золотые искорки заходящего солнца.
— Вот вы где, ребята! — услышали они крик Олега. — Что же вы делаете? Мы вас целый день ищем. Где вы пропадали?
— В село за хлебом ездили, — ответил Володя.
К Павлу подбежала Наташа:
— Миленький, что у тебя с головой?
— Упал с коня.
— С какого коня? — не поняла Наташа.
— С гнедого…
— Ну тебя, Володя, вся майка в крови и губы разбиты! — сказал Олег. — Что же с вами случилось?
Володя оглянулся, ища глазами коней. Их нигде не было.
— Вы нам всё равно не поверите, — махнул рукою Володя.
Уже в городе, прощаясь, Павел сбивчиво говорил Володе:
— Знаешь, я решил не ходить на митинг. И вообще, завязываю с политикой. Понимаешь, то, что произошло с нами… эти кони, появившиеся ниоткуда и ушедшие в никуда… всё это не случайно. Я вот думал: почему мы? Ну кто мы такие? Не герои, не вожаки, так, маленькие люди. Но кем бы мы стали завтра, что сотворили? И не могли ли мы приблизить последние времена?
— Я тоже думаю, что нас выбрали не случайно, — помолчав, согласился Володя.
Увидев перебинтованную голову сына, мать Володи всплеснула руками и запричитала:
— Сынок, да кто ж тебя так? Или в аварию с Павлом попали?!
— Ну что ты, мама. Я просто покатался на лошади… Извини, мне кое-что надо сказать отцу.
Володя прошёл в кабинет. Отец стоял у распахнутого окна. Он заметно осунулся за последние дни, словно сразу постарел на несколько лет.
— Папа, я вот что хотел предложить тебе. Наша старая дача в Жаворонках… Давай продадим её, а деньги пошлём тёте Ире. Надо спасать малыша. Только, пожалуйста, не сотрудничай с этим подлым издательством, не пиши эту книгу!
— Я думал о продаже дачи, но не решался. Спасибо, сын, за поддержку! А книгу я напишу. Только другую — честную, нетенденциозную, без партийных пристрастий.
— Да кто ж такую издаст?
— Ты, например. Вот станешь издательским боссом и напечатаешь.
Володя не принял шутливого тона отца.
— Знаешь, папа, я ещё не выбрал себе профессию.
— Но ты же учишься на факультете журналистики!
— Я не уверен, что буду журналистом. Хочу стать детским врачом. Я об этом мечтал ещё школьником.
— Что-то случилось, сынок?
— Случилось… Я потом тебе расскажу.
Наталья БолдыреваДА БУДЕТ СВЕТ!
— О, боже!
Водка обожгла горло.
— Говорят, раньше, лет сто назад, там побывали люди.
Макс глотнул ещё. Перевёл взгляд с огромного, неровно очерченного диска Луны на подсвеченный огнями города профиль Юльки. Ветер с океана приподнимал разметавшиеся по плечам волосы. Девушка на водительском сиденье «Хаммера» прятала подбородок в высокий воротник куртки, заледеневшие руки — в карманы.
Дрожа и дробясь в чёрной маслянистой воде, уродливый изжёлта-красный гигант напоминал разделительную полосу шоссе с полицейским прожектором у поворота трассы.
— Брехня! — Лёха спрыгнул на песок. Громкий треск под подошвами заставил вздрогнуть. Он сделал ещё пару шагов по черепашьим панцирям, оглянулся на притихшую компанию. — Мы идём?
— И отсюда всё прекрасно видно. — Макс снова хлебнул из горла.
Перст Господень, не самый высокий из небоскрёбов полисов, единственный стоял вне черты города. Короткий и толстый, ковырял ногтём небо — непривычное чернильно-синее небо с редкой россыпью звёзд. Макс избегал поднимать взгляд, но и тьма, плотно окружившая «Хаммер», пугала не меньше. Ему вообще не нравилось это место.
— Вернись, — Вика озабоченно приподнялась на сидении. — Между прочим, ты ходишь по органическим останкам. Это трупы умерших животных, — стояла, убирая с раскрасневшегося лица длинные белые пряди, — наверняка они ещё даже не разложились.
— Да-а-а?
Лёха подпрыгнул. Треснуло — раз, и другой. Лёха прыгал и ржал.
— Хочешь, я сделаю тебе ожерелье? Из панцирей? Викусь? А?
— Урод.
Ноги подогнулись, Вика упала на сидение, сплела руки на груди.
— Сами вы уроды… — Лёха пошёл обратно. — Нету тут давно никакой органики, сгнило всё, тыща лет, как сгнило. — Он запрыгнул на капот, лёг, закинув руки за голову. — Сколько?
— Сорок семь минут, — Макс глотнул и сплюнул. Пить больше не хотелось.
— Вот-вот должно начаться, обещали к полуночи, — он замолчал, наверняка сверяясь с данными сайта. Макс пожалел вдруг, что тоже не взял гарнитуру. Свет, любой свет — даже спроецированный на сетчатку через контактные линзы — успокоил бы его.
Замолчали. Нечеловечески-жутко шумел прибой. В почти полной темноте призрачно угадывались другие авто, доносились неясные обрывки разговоров. Максу хотелось включить фары, но это нарушило бы одно из условий шоу. Мягко светилась приборная панель, и длинные Юлькины пальцы неслышно и медленно постукивали по рулевому колесу. Юлька играла на фортепьяно. Так говорила Юлькина бабушка, хотя сам Макс ни разу этого не видел.
— Летят! — Вика приподнялась, вглядываясь в растущее светлое пятно у горизонта. Стая краем задела щербатый лунный диск, негативом отпечатавшись на его фоне, и, резко сменив направление, пошла к берегу, медленно увеличиваясь в размерах.
Вика отпрянула назад, упала на спинку сидения и безвольно съехала вниз.
Тонкие пальцы замерли на руле, не доиграв мелодию до конца. Лёха приподнялся на капоте. Макс глотнул ещё.
— Сколько же их….
— Семь тысяч триста девяносто две, — Лёха ответил, не повернув головы.
Стая приближалась. Оглушительный шум крыльев нарастал; если бы Макс крикнул, Лёха уже не услышал бы его. Юлька дёрнула стартёр, мелко задрожал приклеенный к ветровому стеклу скелетик. Лёха обернулся удивлённо, увидел Юлькино лицо, скатился с капота. Смешно поднимая колени, неслышно в раскатистых птичьих гвалтах, Лёха пробежался по мелкому крошеву черепашьих панцирей, запрыгнул в кабину.
Обернувшись к Максу, схватил его за рукав, притянул к себе.
Макс ничего не услышал. Оттолкнул разевающего рот Лёху, повернулся вперёд, к башне. Юлька припала к рулевому колесу.
Перст Господень тонул в белой пене. Тысячи тел заслонили его яркий свет, и люди, получившие персональное приглашение на самое грандиозное шоу года, сейчас наверняка стояли у его окон, с бокалами шампанского в руках, глядя, как мечется за стёклами стая.
Когда со стороны башни к машине, выныривая внезапно из темноты, кружась и планируя, полетели первые перья, Макс ощутил застывшее в напряжении тело и полуопрокинутую бутылку в руке. Водка медленно стекала на пол. Прежде чем зашвырнуть поллитровку в бьющуюся белым мглу, сделал последний глоток из горла, встал во весь рост, размахнулся и бросил. Сверкая серебристой этикеткой, снаряд по крутой дуге ушёл в темноту.
В следующий момент, отброшенная прочь сжимающимся циклоном, о капот машины ударилась большая белая птица.
«Хаммер» сдал назад, включились фары, на чёрном, играющем тенями ковре из осколков, в ярком круге жёлтого света, запрокидывая назад длинную шею, прижимала голову к спине и беззвучно щёлкала жёлтым клювом белая цапля. Одно крыло волочилось, второе, раскрытое, словно парус, било и хлопало, не справляясь с усиливающимся ветром. Разгребая длинными ногами тонкий слой костяных черепков, она кружила на месте, обнажая белый песок пляжа, рисуя точную копию лунного диска, а белые перья летели теперь сплошной стеной, за которой терялся и берег, и город, и море, и небо.
Макс резко качнулся, когда, газанув, Юлька круто развернулась на месте. Он едва успел схватиться за поручень, и его стравило за низкий борт машины. Ветер свистел в ушах, перекрывая немолчный птичий стон, и нежные белые хлопья били в лицо наотмашь.
Они притормозили у первой неоновой вывески, но не задержались и на минуту. Они ехали до тех пор, пока ночное небо с горсткой бледных звёзд и изжёлта-красным лунным диском не растворилось в ярком городском освещении. Белые перья ещё кружились над их машиной, слетали на мостовую, подхваченные потоком бегущего навстречу воздуха, и те, кто так и не смог попасть на лучшее шоу года, гнались за убегающими вдоль тротуара сувенирами, чтобы потом рассказать, что тоже были там.
Юлька сосредоточенно вела «Хаммер». Лёха дико ржал и предлагал сразу же ехать на Калифорнийское побережье, смотреть, как выбрасываются на берег киты. Вика, матерясь, выбирала из крашеных волос невесомый белый пух. А Макс сглатывал жёлчную горечь и жалел о выброшенной недопитой бутылке.
№ 7Современная сказка
Артём БелоглазовПУЛЕМЕТ «МАКСИМ»
Мы забываем, что есть у мысли задворки,
где заживо съеден философ червями и сбродом.
Но слабоумные дети отыскивают по кухням