Юноша шагнул внутрь.
Кресло приняло его, и он, расслабившись, откинулся на спинку.
Секундой позже серебристые браслеты охватили его руки и плотно прижали их к подлокотникам. Ноги были перехвачены в нескольких местах. Рассечённое, одеяние пало, и полосы бандажа притянули тело к спинке кресла, широкий ошейник пережал горло, на голову надвинулась решетчатая конструкция, отдалённо напоминающая шлем.
Юноша тяжело задышал, бледный, напряжённый. Попытался подняться. Он знал, что именно ждёт его, он готовился к этому, он шёл сюда по своей собственной воле. Но, похоже, в последние секунды страх начал преодолевать решимость, это явственно читалось в его глазах. Губы задрожали.
Император закричал от дикой боли, когда тончайшие иглы Машины вошли в его мозг, разрушая его и воссоздавая уже новым, изменённым. Перестраивая на самом мельчайшем уровне, забирая часть его человеческой сущности и отдавая взамен часть сущности механизма. Зазвучала Песнь Страдания, и люди, наблюдающие за происходящим на экранах мониторов, задержали дыхание. Сочувствие легло на их лица, улыбки погасли.
Тело Императора дёргалось в агонии перестроения, однако бандаж держал крепко. В вены на тонких руках с проворством кусающих змей вошли иглы, и по присоединённым к ним прозрачным трубочкам потекла золотистая жидкость. Я знал, что происходят и вещи, невидимые для большинства зрителей, — сейчас спинной мозг юноши, вспоротый десятком миниатюрных скальпелей, точно так же изменялся, принимая в себя едва различимые глазом бусинки имплантатов. Так человек становился машиной, так машина обретала человечность.
Через несколько минут Император уже не кричал, лицо его обрело безвольное выражение, глаза закатились, тело обмякло. По это длилось недолго. Веки поднялись, но взгляд был взглядом совсем другого существа. Уставившись в какую-то точку далеко впереди, глаза этого существа не мигали, они как будто смотрели в Другую, недостижимую для простого смертного реальность. Изменились и черты лица, хотя специально их никто и не менял — в этом не было никакой необходимости. Лицо стало напоминать неподвижную маску, маску мертвеца, — бледное, его черты заострились. Тот человек, который входил в Сферу Машины несколько минут назад, исчез навсегда.
Песнь Страдания закончилась, и повисла глухая, почти ничем не нарушаемая тишина. Люди ждали. И тихо-тихо заиграла шестая песнь — Песнь Возрождения. Звуки флейты становились всё увереннее, всё радостнее, к ним примешались другие инструменты — и толпа дружно выдохнула.
Шлем отъехал назад, разомкнулись браслеты на руках, опали полосы бандажа. Тот, Кто сидел в кресле, встал. На Его лбу проступали мелкие, едва различимые капельки крови, тонкие красные струйки стекали с висков, в которые теперь были намертво вживлены металлические выступы имплантатов. Глаза Императора оставались всё теми же — не мигающими и смотрящими куда-то за пределы нашего мира. Он шагнул вперёд и двумя руками взял с поднявшегося из пола чёрного с золотым постамента украшенную драгоценными камнями корону.
Двери перед Пим разошлись, и теперь уже настоящий наш Император вышел к своему народу.
Мы все закричали, даже я. и в этом всеобщем возгласе ликования, в этом одном на всю людскую массу ощущении счастья потонули первые такты последней песни. Песни Коронации, или, как сё называли иначе. Песни Радости. Император, прямой, как молодая сосна, высоко поднял сверкающую в лучах искусственных солнц корону и водрузил её на свою голову, замыкая контакты имплантатов, навсегда присоединяя своё сознание к Машине.
И разума каждого из нас словно бы коснулась чья-то тёплая рука, рука отца, которого у нас так долго не было, и который обещал теперь исправить все ошибки, допущенные нами ранее, который никогда больше не бросит своих детей на произвол жестокой судьбы, который проведёт нас сквозь туманную дымку будущего к свету. Нашим отцом теперь была Машина, и нашим отцом был Человек. Нашим отцом было существо, рождённое из единства противоположностей, двойственное в своей природе и неразделимое в ней. Почти всемогущее, мудрое и справедливое. I lain новый правитель.
Голос раздался в разуме каждого из нас, голос, моделируемый вживлёнными в каждый мозг имплантатами связи:
— Мои подданные, я вернулся. Ваш Император вернулся. Империя вернулась. Дети мои…
И все молчали, внимая мощи этого голоса, и только Песня Радости продолжала звучать.
Я повернулся и зашагал к лаборатории, бывшей мне долгие годы рабочим местом и домом. Изношенное сердце отбивало последние удары жизни моего полумеханического тела. Датчики вряд ли ошибались, но я воспринимал то, что меня ждёт, спокойно. Пусть свершится неизбежное. Я был счастлив.
Едва слышно я шептал:
— Сын мой… Будь мудр и справедлив в своей силе. Не оставь без помощи слабого, не прогони от себя голодного. Накажи того, кто ради сиюминутной цели и удовольствия легко переступает через жизни других. Будь таким, каким я… каким я хотел тебя увидеть…
Потому что я был одним из создателей Машины, той, что смотрела сейчас на мир глазами человека.
И я знал, что теперь всё изменится. ТМ
Владимир Марышев
ГОСТЬ ИЗ ЛЕГЕНДЫ
техника — молодёжи | № 12 (1043) 2019
Генерал Самсонов разглядывал картинку и всё больше мрачнел.
— Откуда это вылезло? — спросил он, обращаясь не столько к полковнику Лидину, сколько к мирозданию в целом. — Было же стерильно, как в аптеке! Лидин сосредоточенно смотрел в монитор.
Ничего нового на экране не происходило. Плоский, как черепаха, РДР — разведывательно-диверсионный робот — всё так же стоял перед препятствием и ждал указаний. Казалось, ему не терпится смести помеху и двинуться дальше, взрывая гусеницами мёртвую землю.
Препятствие — сросток тёмно-коричневых кристаллов — выросло буквально за ночь. Оно напоминало корявый стволик метровой высоты с утолщением на конце вроде продолговатого бутона.
Внизу экрана светились буквы и цифры — переданный роботом химический состав.
— Похоже, в основе — кремнийорганика и металлоорганика, — сказал Лидин.
— Разбираешься… — хмыкнул Самсонов. — Только нам-то что с того?
— Пока не знаю, тут специалист нужен. Подумаю, что оно очень прочное и термостойкое.
— Ничего, с той дрянью справились, а она выглядела пострашнее. Верно? Лидин промолчал.
Год назад небо над этой пустошью прорезала странная круговая молния, и из белого искрящегося кольца выпало невероятное существо. Оно напоминало огромную мохнатую гусеницу, но не цельную, а состоящую из сегментов. Пришелец медленно ворочался, то распадаясь на части, то вновь сцепляя их, и при этом надсадно скрипел. Не было похоже, что чудище рвётся завоевать Землю, однако окрестных жителей от греха подальше эвакуировали в райцентр, а к пустоши перебросили военную технику.
Ответом на все попытки контакта был бессмысленный скрип. Спустя несколько дней пришелец трансформировался в приплюснутый шар. Тот затрясся, налился изнутри голубым светом и издал нарастающий протяжный вой. Затем по краям пустоши вспыхнули язычки пламени. Они стремительно разрастались в факелы, вой сделался невыносимым, и тогда командование отдало чёткий и ясный приказ.
Пустошь превратилась в ад. Первыми ударили реактивные системы залпового огня, потом заговорили тяжёлые огнемёты. Для надёжности били долго, не жалея боеприпасов. Когда грохот наконец-то оборвался, развороченная взрывами земля была такой же безжизненной. как лунная поверхность.
Жуткую, чёрную, пахнущую смертью проплешину взяли под наблюдение. Почти год всё было чисто. И вот на тебе…
— Вытащи эту штуку! — приказал Самсонов роботу.
РДР ухватил сросток манипулятором, но не смог даже покачнуть. Похоже, «штуку» держали мощные корни.
— Спили! — раззадорился генерал.
Робот послушно врубил дисковую пилу. Она с визгом взялась за работу — и вскоре лишилась доброй половины зубьев.
Самсонов побагровел.
— Что за чёрт… А попробуй-ка её сжечь!
РДР сменил пилу на плазменную горелку, но и та не взяла чужака.
— Дьявольщина! — Самсонов в сердцах врезал кулаком по столу, да так. что тот вздрогнул. — Бомбить её, что ли?
— Думаю, сначала нужно разобраться. — невозмутимо ответил полковник.
— Вот как? — Самсонов снял фуражку и вытер пот со лба. — Да пока мы разбираемся, эта зараза пустит корни повсюду!
— Нельзя действовать наобум, — гнул своё Лидин. — Мы должны понять…
— Ишь, мыслитель выискался! — пробурчал генерал. — И что, много понял?
— Да есть одно соображение. Правда, смахивает на сказку.
Самсонов тяжело вздохнул.
— Мы тут влипли по самое не могу, а у него одни сказочки на уме… Ладно уж, говори.
— Перед гибелью пришелец окружил себя огнём, — начал полковник. — И мне вспомнилась легенда о птице Феникс. В конце жизни она разводила костёр и бросалась в него, потом восставала из кучки пепла. А что если у этих гусениц тоже несколько жизненных фаз? На одной из них они сжигают себя…
— …Непременно у нас под носом? — перебил его генерал. — Почему не дома?
— Не знаю. Может, это требует огромной энергии, и они накапливают её во время перехода. В общем, существо прибыло к нам и только-только запалило костёр, как мы ему ещё подбросили жару. Оно благополучно завершило эту фазу и теперь, год спустя, перешло к следующей.
— М-да… — сказал Самсонов. — Ты случаем не бредишь?
— Никак нет, — отчеканил Лидии.
— Ладно, пусть будет Феникс. И что нам с ним делать? Снова лупить из РСЗО — так это ему нипочём. Не ядерным же боезарядом? Ну, чего молчишь?
— Легенду вспоминаю. Феникс в ней никого не трогает, живёт себе, как может. Уничтожить всегда успеем, на это много ума не надо. Предлагаю подождать.
— Это ты можешь ждать, а я — нет! — взревел Самсонов. — На мне ответственность! Мы так не просто страну — всю планету профукаем! А если…
Он не закончил фразу: сросток на экране подал признаки жизни. Со звуком лопнувшей басовой струны оболочку утолщения прорезали продольные щели. Образовавшиеся лепестки стали раздвигаться, и из промежутков между ними брызнул свет. Наконец бутон раскрылся полностью, явив не ласковому к себе миру сказочный, струящий переливчатое сияние каменный цветок.