После первых пролётов и посадок автоматических станций серии «Марс» (СССР) и «Викинг» (США) в 1960-1970-х годах стало ясно: атмосфера планеты и условия на поверхности исключают возможность для существования каких-то живых организмов.
Однако для колонизации Марс подходит идеально: запасы воды в виде льда, сила тяжести, глубокие каньоны и пещеры, где легко создать временные и постоянные поселения для человека. Планета необитаема, но там можно жить. Вероятно, человечество не застраховано от судьбы динозавров, вымерших меньше чем за год после падения гигантского астероида, — спастись можно будет только на Марсе.
Колонизация Марса не станет делом ближайшего десятилетия. NASA и частные компании уже ведут исследования по созданию скафандров, есть чертежи, эскизы, и модели жилых и промышленных модулей. Несколько лет назад частный проект «Mars Оnе» набирал отряд добровольцев, которые должны отправиться в безвозвратное путешествие на Марс. Среди них было много россиян, но неизвестно, как скажется такое путешествие на здоровье человека — обратного билета пока не предлагают даже теоретически. Затраты топлива на доставку одного килограмма груза на Марс крайне высоки, а наши ракеты пока не обладают необходимой мощностью для вывода сверхтяжёлых грузов на орбиту. Но Марс нужен человечеству как запасной дом. И если мы не потеряем интерес к этому проекту, если на развитие космической отрасли не жалеть средств, то к концу века первые обитаемые станции на Марсе могут стать реальностью. А к концу века следующего там и яблони зацветут, почему бы и нет — это вполне во власти «человека разумного» — то есть нас.
Потребуется консолидации в космосе и напряжения всех сил человечества, чтобы из безжизненного, и, практически, безвоздушного, каким мы его видим сегодня, Марс снова сделать таким же, какою была Земля в её лучшие годы…
В конце концов, прогресс неумолим — в 1921 году никто не мог бы себе представить, как изменится мир к концу XX века..
Мы заканчиваем читать «Мою Аэлиту».
Нет повестей печальнее на свете, чем «Повесть о Ромео и Джульетте», и «Аэлите». В отличие от героев Шекспира, Лось у Толстого загадочен, глубок, и любознателен — вечный образ!
Такой же предстает и Аэлита, наверное, самый схематичный образ книги, но она — олицетворение любви и женственности. О ней можно только мечтать. «Аэлита» как роман-символ хорошо придуман и написан великолепным языком. Можно его покритиковать за «избитый, заимствованный сюжет», за научную несостоятельность. Попробуйте написать лучше. Можно подвести более правдоподобную научную базу, и накрутить новых приключений, но такой роман прочитают, и… забудут. Потому что нет эпохи, нет живых героев. Пишут многие, а Толстой один. И он неповторим. И его «Аэлита» живёт! Это нам всем послание свыше, а человек — пророк…
Женщина-разум, женщина-любовь, женщина-счастье. так много дающая, и так много забирающая, когда она тебя покидает… Лосю не пережить потери, и не справиться с чувством вины — не уберёг, не защитил, бросил…
Потребуется консолидации в космосе и напряжения всех сил человечества, чтобы из безжизненного, и, практически, безвоздушного, каким мы его видим сегодня, Марс снова сделать таким же, какою была Земля в её лучшие годы…
Так он будет считать, пока снова не услышит в наушниках слова, которые не может понять никто, кроме его сердца: «Где ты, где ты, где ты, Сын Неба»?
— Аэлита. значит, она жива! Голос Аэлиты, любви, вечности. — Голос тоски летит по всей вселенной, зовя, призывая, клича, — где ты, где ты, любовь!..
Доставленные на Землю, полуживые обломки половины этого огромного счастья — больше не Лось. Кто он, не сумевший удержать своё счастье в занесённом листьями Петрограде и потерявший встреченное на Марсе? — Он погубил двух, и может быть погубит ещё…
Николай СМИРНОВ
ПОСТРЕВОЛЮЦИОННАЯ ФАНТАСТИКА100-летней давности«АЭЛИТА»
Рис. Геннадия ТИЩЕНКО
Биологическая ядерная энергия
Конечно, то что было написано о межпланетном перелёте сразу после революции, может вызвать снисходительное отношение сегодня. Несмотря на это, предпосылки для таких попыток тогда уже существовали. Уже была обнародована теория относительности и активно разрабатывалась квантовая механика, проводились опыты с радиоактивными веществами, К. Э. Циолковский уже обосновал возможность полёта к другим планетам.
«…Сарай едва был освещён, — над столом, заваленном чертежами и книгами, горела электрическая лампочка в жестяном конусе. В глубине сарая возвышались до потолка леса. Здесь же пылал горн, раздуваемый рабочим. Сквозь балки лесов поблёскивала металлическая, с частой клёпкой, поверхность сферического тела.
— Восемнадцатого августа Марс приблизится к Земле на сорок миллионов километров, — сказал он, — это расстояние я должен пролететь. Из чего оно складывается? Первое — высота земной атмосферы 75 километров. Второе — расстояние между планетами в безвоздушном пространстве 40 миллионов километров. Третье — высота атмосферы Марса 65 километров. Для моего полёта важны только эти 135 километров воздуха.
Он поднялся, засунул руки в карманы штанов, голова его тонула в тени, в дыму, — освещены были только раскрытая грудь и волосатые руки с закатанными по локоть рукавами:
— Обычно называют полётом полёт птицы, падающего листа, аэроплана. Но это не полёт, а плавание в воздухе. Чистый полёт — это падение, когда тело двигается под действием толкающей его силы. Пример — ракета. В безвоздушном пространстве, где нет сопротивления, где ничто не мешает полёту, — ракета будет двигаться со всё увеличивающейся скоростью, очевидно, там я могу достичь скорости света, если не помешают магнитные влияния. Мой аппарат построен именно по принципу ракеты. Я должен буду пролететь в атмосфере Земли и Марса 135 километров. С подъёмом и спуском это займёт полтора часа. Час я кладу на то, чтобы выйти из притяжения Земли. Далее, в безвоздушном пространстве я могу лететь с любою скоростью. Но есть две опасности: от чрезмерного ускорения могут лопнуть кровеносные сосуды, и второе — если я с огромной быстротой влечу в атмосферу Марса, то удар в воздух будет подобен тому, как будто я вонзился в песок. Мгновенно аппарат и всё, что в нём — превратятся в газ».
Скайлс читает объявление
Действительно, многие детали, старательно описываемые Толстым, или оказались неверны в принципе, или кажутся чересчур архаичными. Так например минимальное расстояние между Землёй и Марсом — около 70 миллионов километров, а атмосфера у Марса фактически отсутствует. С другой стороны не стоит забывать, что большинство современных авторов вообще отказывается от технических описаний, забрасывая своего героя в иные миры посредством ничем не обусловленного «перехода». Это, конечно, следствие разочарования от несбывшихся надежд прошлых десятилетий, когда думалось, что ещё немного, — и люди полетят к звёздам. Или же — действительное понимание огромной сложности таких перелётов и необходимость высшего технического образования для ориентировки в современных научных изысканиях в этой области.
Не будучи специалистом, Толстой, тем не менее, обладал богатой творческой интуицией, и его воображение, пусть и в общих чертах, рисовало очень интересные возможности для научного поиска будущего. Известно, что впервые лазерный луч был описан в его романе «Гиперболоид инженера Гарина». Многие учёные выступили с резкой критикой невозможного, на их взгляд, открытия. Но спустя четверть века феномен лазера появился как факт. В «Аэлите» тоже есть весьма необычная гипотеза: о возможности извлечения сверхвысокой энергии из семян растений. Биологическая «ядерная» энергия — не за ней ли будущее энергетики?
Весёлое солнце
Полёт к Марсу
«Колени тряслись, руки дрожали, сердце замирало. Молча, поспешно Лось и Гусев приводили в порядок внутренность аппарата. Сквозь отверстие одного из глазков высунули наружу полуживую мышь, привезённую с Земли. Мышь понемногу ожила, подняла нос, стала шевелить усами, умылась. Воздух был годен для жизни. Тогда отвинтили входной люк. Лось облизнул губы, сказал ещё глуховатым голосом:
— Ну, Алексей Иванович, с благополучным прибытием. Вылезаем. Скинули валенки и полушубки. Гусев прицепил маузер к поясу (на всякий случай) усмехнулся и распахнул люк.
Такое солнце видывали в Петербурге, в мартовские, ясные дни, когда талым ветром вымыто все небо.
— Весёлое у них солнце, — сказал Гусев и чихнул, — до того ярок был свет в густо-синей высоте.
Покалывало грудь, стучала кровь в виски, но дышалось легко, — воздух был тонок и сух. Аппарат лежал на оранжево-апельсиновой, плоской равнине. Горизонт кругом — близок, подать рукой. Почва сухая, потрескавшаяся. Повсюду на равнине стояли высокие кактусы, как семисвечники, — бросали резкие, лиловые тени. Подувал сухой ветерок».
Теперь, когда на Марсе работает американский исследовательский комплекс, мы точно знаем, что на красной планете нет голубого неба, нет растительности и тем более высокоразвитой цивилизации. Да и от солнышка Марс в полтора раза дальше Земли, и оно никак не может «пылать». Всё это знание — достояние науки последних десятилетий. Во времена написания романа наверняка ничего известно не было. Наоборот, ощущалось сильнейшее стремление встретиться с братьями по разуму, настолько захватывающее, что казалось невероятным обнаружить на ближайшей к Земле планете пустыню.
Очень быстрое развитие науки в начале ХХ века породило вполне естественный всплеск научного оптимизма. Фундаментальные открытия просачивались в обыденное сознание, кружили голову и требовали художественного выражения.
Если во времена Жюля Верна (всего-то поколение до Толстого!) полёт на Луну был пределом научной фантазии, то теперь рамки мира раздвинулись. Фантазировать про Луну стало неинтересно. Очевидное отсутствие атмосферы и в шесть раз меньшая сила тяжести — слишком экзотические условия для деятельности добропорядочных землян.
Марс крупнее, это независимое космическое тело, на нём уже обнаружены непонятные каналы, настойчиво требующие смелых гипотез. Алексей Николаевич не смог учесть все детали пребывания человека на Марсе — в три раза меньшая сила тяжести, льдистоголубой, а не красный цвет Земли из далёкого космоса, да и те же самые созвездия над головой… С другой стороны, многое он угадал верно. Например то, что Земля из космоса кажется не выпуклой, а вогнутой чашей. Но всё это не было его целью, потому что главная тема его романа — это любовь и революция.
Марсиане
Гусев в марсианском корабле
Ловец сенсаций
Итак, на дворе 192… год. На след удивительной сенсации нападает американский журналист Скайльс. Прочитанное им объявление настолько не соответствует всему окружающему, что он поначалу отказывается верить в это. Здравый смысл янки вступает в противоречие со странной российской действительностью, от которой можно ожидать чего угодно и где людей характеризует то, о чём сам Скайльс писал следующим образом:
«…Отсутствие в их глазах определённости, неустойчивость, то насмешливость, то безумная решительность, и, наконец, непонятное выражение превосходства — крайне болезненно действуют на свежего человека».
Объявление на улице с нежилыми домами с выбитыми стёклами и написанное простым чернильным карандашом читает усталая женщина с зеленью, загорелый солдат в простой суконной рубахе и в обмотках. Посреди этого находится он — повидавший виды американский журналист, знающий, что такое невозможно, а если и возможно, то не настолько буднично.
Писатель здесь великолепно демонстрирует особенности западного менталитета и его отличия от менталитета российского. В России возможно всё. Россия алогична, непредсказуема в своих талантах. Когда кругом ещё не налажена жизнь после военной разрухи, может произойти некое ярчайшее событие, не дожидаясь «правильного» оформления и лишённое каких бы то ни было элементов эпатажа. Отличительная черта русского подвига — его незаметность, зачастую анонимность, то отсутствие самолюбования и тщательно продуманного этикета, на которое проницательно обратил внимание ещё знаменитый однофамилец писателя Лев Николаевич. Китайская мудрость, согласно которой «знающий не говорит, говорящий не знает», оказывается полностью применимой к достижениям русского человека. Душевный порыв, интуитивное угадывание правильного пути невозможны посреди громоздкого ритуала саморекламы и обеспокоенности внешними удобствами.
«Вдруг, — это было на мгновение, — будто облачко скользнуло по его сознанию, стало странно, закружилась голова: не во сне ли он все это видит?.. Мальчик, ворона, пустые дома, пустынные улицы, странные взгляды прохожих и приколоченное гвоздиками объявление, — кто-то зовёт лететь из этого города в звёздную пустыню».
Скайльс был опытным журналистом, ловцом сенсаций, и он превозмог бессилие от резкой перемены «точки сборки», как сказал бы Карлос Кастанеда. Он поверил в то, что, по словам случайного солдата на улице, полететь на Марс — это «просто».
Мстислав Сергеевич Лось представляет собой образец русского мастерового: Левши или Данилы-камнереза. Он углублён в своё дело и думает прежде всего о нём, отринув всякие условности.
«Из-за лесов появился среднего роста, крепко сложенный человек. Густые, шапкой, волосы его были снежно-белые. Лицо — молодое, бритое, с красивым, большим ртом, с пристальными, светлыми, казалось, летящими впереди лица немигающими глазами. Он был в холщёвой, грязной, раскрытой на груди, рубахе, в заплатанных штанах, перетянутых верёвкой. В руке он держал запачканный чертёж. Подходя, он попытался застегнуть на груди рубашку, на несуществующую пуговицу».
Общение проходит по тому же парадоксальному для Скайльса сценарию. Лось сожалеет о том, что пришедший не хочет лететь с ним, и совсем не радуется возможности прославиться, хотя и скрывать ничего не намерен.
Предложение американца заключить контракт о публикации путевых заметок Лось встречает необидным смехом. Он согласен, но ещё раз сожалеет о том, что к нему пришёл всего лишь репортёр, а не предполагаемый товарищ по полёту.
Предсказуемая стабильность на основе здравого смысла противостоит мечтательности, не признающей никаких условностей и готовой беззаветно трудиться, воплощая свои мечты в жизнь. Алексей Николаевич, превосходно на практике знающий ментальность столь разных народов, явно осознанно даёт такое противопоставление.
Над Лизиазирой
На палубе марсианского корабля
Проповедь Красной планеты
Учредитель четырёх республик
Мстислав Сергеевич Лось нашёл спутника. Вернее, спутник нашёл его.
Алексей Иванович Гусев — человек, психологически искалеченный Гражданской войной, он не может приспособиться к наступившей мирной жизни и постоянно стремится ввязаться в какие-то авантюрные предприятия. Говоря современным языком, он находится почти в наркотической зависимости от адреналина, выделяемого в момент стресса. Сам он об этом рассказывает незамысловато:
«…Прекратятся военные действия, — не могу сидеть на месте: сосёт. Отравлено во мне всё. Отпрошусь в командировку, или так убегу. — Он опять потёр макушку, усмехнулся, — четыре республики учредил, в Сибири да на Кавказе, и городов-то сейчас этих не запомню. Один раз собрал три сотни ребят, — отправились Индию воевать.»
Полёт на Марс — то неожиданное приключение, в котором он надеется найти практическое применение своим стремлениям, в мирной жизни лишним и опасным. Гусев вообще человек очень практический.
Его жена Маша — домашнее животное, выполняющее ряд важных функций, но неотделимое от дома. За пределами его она чувствует себя неуверенно и совершенно неспособна понять стремления мужа. Её вполне устраивает то, что она чувствует его неукротимую энергию и сама приобщается к этой энергии уже тем, что находится рядом.
Сам же Гусев далёк от дома и жены. Гусев влюблён в революцию, он романтик революции. Можно сказать, что для Гусева его жена — идеальный вариант. Уровень её притязаний минимален, а польза ощутима — она умеет стирать, гладить и готовить, при этом ничем не стесняя предприимчивого супруга. Главка, описывающая их взаимоотношения, завершается показательной фразой: «Так она и не узнала, куда он уезжает».
Лось — полная ему противоположность. Его не интересует мировая революция, а тем более он не рассматривает с этой точки зрения свой полёт. Он интроверт и погружён в свои переживания. Это мечтательный изобретатель, человек интеллигентный, склонный к глубокой саморефлексии. Ночь перед полётом он проводит в грустных воспоминаниях, и мы узнаём, что фактически полёт на Марс для него — вполне осознанное бегство от душевной драмы, связанной со смертью любимой женщины. «Не смерть страшна, но одиночество», — говорит он.
Как для учёного-практика, вопрос о жизни на Марсе стал для Лося способом вытеснения памяти о смерти жены. Но он вовсе не беспочвенный фантазёр, убегающий куда глаза глядят. Его романтизм последователен, с надеждой на лучшую жизнь. Он высказывает в разговоре с Гусевым замечательную идею, которая сорок лет спустя вдохновит И. А. Ефремова написать большую повесть:
«…Трудно предположить, что радиостанции на Марсе построены чудовищами, существами, не похожими на нас. Марс и Земля, — два крошечные шарика, кружащиеся рядом. Одни законы для нас и для них. Во вселенной носится живоносная пыль, семена жизни, застывшие в анабиозе. Одни и те же семена оседают на Марс и на Землю, на все мириады остывающих звёзд. Повсюду возникает жизнь, и над жизнью всюду царствует человекоподобный: нельзя создать животное, более совершенное, чем человек, — образ и подобие Хозяина Вселенной».
Можно счесть такой взгляд упрощением, тем допуском, который писатель делает для большей лёгкости работы, но существование теории панспермии, которая получает всё больше косвенных подтверждений, показывает, что уже век назад проницательный художественный ум смог натурофилософски представить столь грандиозные явления.
Объединённые одной целью, такие противоположности, как Лось и Гусев, очень хорошо могут работать в паре, дополняя один другого, несмотря на постоянно возникающие трения. Они — пассионарии, то есть люди, способные для достижения цели на сверхнапряжения и ставящие свои идеи выше безопасности. Окружающие их обыватели исчерпывающе нарисованы писателем в главе «Отлёт».
«Подходившие к толпе, к бубнящим кучкам, — начинали разговор:
— Что это народ собрался, — убили кого?
— На Марс сейчас полетят.
— Вот тебе дожили, — этого ещё не хватало!
— Что вы рассказываете? Кто полетит?
— Двоих арестантов, воров, из тюрьмы выпустили, запечатают их в цинковый бидон и — на Марс, для опыта.
— Бросьте вы врать, в самом деле.
— То есть, как это я — вру?
— Да — ситец сейчас будут выдавать.
— Какой ситец, по скольку?
— По восьми вершков на рыло.
— Ах, сволочи. Ну дьявол мне восемь вершков, — на мне рубашка сгнила, третий месяц хожу голый.
— Конечно, издевательство.
— Ну, и народ дурак, Боже мой.
— Почему народ дурак? Откуда вы решили?
— Не решил, а вижу.
— Вас бы отправить, знаете куда, за эти слова.
— Бросьте, товарищи. Тут, в самом деле, историческое событие, а вы Бог знает что несёте.
— А для каких это целей на Марс отправляют?
— Извините, сейчас один тут говорит: — 25 пудов погрузили они одной агитационной литературы и два пуда кокаину.
— Ну, уж — кокаин вы тут ни к селу ни к городу приплели.
— Это экспедиция.
— За чем?
— За золотом.
— Совершенно верно, — для пополнения золотого фонда.
— Много думают привезти?
— Неограниченное количество.
— Слушайте, — с утра английский фунт упал.
— Что вы говорите?
— Вот вам и ну. Вон — в крайнем доме, в воротах, один человек, — щека у него подвязана, — фунты ни по чём продаёт.
— Тряпье он продаёт из Козьмодемьянска, три вагона, — накладную.
— Гражданин, долго нам ещё ждать?
— Как солнце сядет, так он и ахнет».
Оба героя не видят реальных людей, а образы… они у каждого свои. Лось перед отлётом произносит странную речь, вызвавшую недоумение собравшихся. В лучших традициях романов Ф. М. Достоевского он начинает едва ли не каяться, выплёскивая наружу все свои переживания. Всё проще у Гусева. Он быстро ощутил себя послом Советской республики и толпе это было гораздо интереснее…
Очень интересно соотносятся между собой первые страницы романа, где описываются качества русского человека, и разговоры в толпе перед отлётом. Тоже иллюстрирующие качества русского человека, только противоположного свойства. Так исподволь красный граф даёт срез ментальности своего народа. Позже он напишет эпический роман, раскрывающий эту тему метаглобально — «Пётр I».
Магацитлы
Гусев призывает к революции
Тускуб в экране
В горах Тумы
В горах Тумы
В пещере у Священного Порога
Флот марсиан
Восстание магацитлов
На Марсе начинается словно новая книга. Остался затерянным в ледяной бездне космоса революционный Петроград, смазались, как тени, воспоминания прошлого. Но герои остались теми же. Встреченного достаточно быстро марсианина Гусев едва не пристрелил, спутник еле успел удержать его.
Гусев же, нацеленный на поиск социального неравенства, понимает, что из столицы их попросту удалили. Его мысль работает в прежнем направлении, мудрость иной культуры его не интересует, важнее бедственное положение огромного большинства сегодня. Лось, напротив, очарован новыми знаниями, очарован таинственной Аэлитой. Для его углублённой натуры лучшего и желать нельзя.
Марс, между тем, оказывается планетой, находящейся в глубочайшем кризисе, причём кризис этот отнюдь не только социальный. Многовековое правление потомков магацитлов превратило всё общество в механизм с тщательно регламентированными привилегиями и жёстко сложившейся кастовой структурой.
Форма, которая существует без изменений слишком долгое время, становится безжизненной, потому что прежние смыслы потеряли уже своё значение. Содержание умерло, а форма искусственно сохраняется. Общество в результате превращается в живого мертвеца, зомби. То же происходит, когда человек постоянно выполняет ритуальные действия, не понимая их смысла и не интересуясь им. Жизнь такого человека бессознательна, то есть лишена специфического человеческого преимущества — быть осмысленной, разумной.
«Гусев обследовал весь город: площади, торговые улицы, фабрики, рабочие посёлки. Странная жизнь раскрывалась и проходила перед ним в туманной стене.
Кирпичные, низкие залы фабрик, неживой свет сквозь пыльные окна. Унылые, с пустыми, запавшими глазами, морщинистые лица рабочих. Вечно, вечно крутящиеся шкивы, станки, сутулые фигуры, точные движения работы: — всё это старое, вековое, муравьиное.
Появлялись прямые и чистые улицы рабочих кварталов; те же унылые фигуры брели по ним, опустив головы. Тысячелетней скукой веяло от этих кирпичных, подметённых, один как один, коридоров. Здесь уже ни на что не надеялись».
Марсианское общество бездумно воспроизводило древние обычаи, но в его недрах подспудно зрел протест, потому что нельзя безнаказанно угнетать психику бессмысленностью и отсутствием действительных стимулов существования. Прилёт «Сынов Неба» всколыхнул эти дремлющие силы. Утомлённые однообразием последних веков марсиане оказались под воздействием властной энергии, притёкшей извне, подобно тому, как бурный ручей, пробивший себе дорогу к болоту, кардинально меняет его вялое, безвременное существование. Гусев вдохнул в местных жителей надежду на новую жизнь, но восстание оказалось неудачным.
Вопрос, не имеющий однозначного ответа: имел ли право Гусев вмешиваться в чужую жизнь и обрекать этим на гибель тысячи людей?
«Видимый в последний раз»
А. Н. Толстой — писатель тонкий и умный, многое знающий о человеческих душах. Он великолепно отразил атмосферу угасания некогда великолепной культуры. Дочь правителя Тускуба Аэлита, посвящённая в элитное знание магацитлов — символ противостояния между силами жизни, всегда действующими через любовь, и силами преждевременной смерти, в которую она стремится погрузиться, как верная ученица своего отца. Она прекрасна и умна, но бесплотна и бессильна. Очарованный ею Лось нашёл что хотел — уединение и забвение.
«Прошло семь дней.
Когда впоследствии Лось вспоминал это время, — оно представлялось ему синим сумраком, удивительным покоем, где наяву проходили вереницы чудесных сновидений.
Лось и Гусев просыпались рано поутру. После ванной и лёгкой еды шли в библиотеку. Внимательные, ласковые глаза Аэлиты встречали их на пороге. Она говорила почти уже понятные слова. Было чувство невыразимого покоя в тишине и полумраке этой комнаты, в тихих словах Аэлиты. — влага её глаз переливалась, глаза раздвигались в сферу, и там шли сновидения. Бежали тени по экрану. Слова вне воли проникали в сознание».
Обратим внимание на детали: все описания Аэлиты сосредоточены на глазах, даже встречают землян её глаза. Она напоминает бестелесного ангела. Очень тонко описан процесс прихода нового знания. Оно приходит также подспудно, словно далёкое воспоминание. При этом чем чётче оно облекается в слова, тем более грубую, вещную структуру приобретает. Если первоначальный мыслеобраз — кипящая руда, то чётко оформленная мысль — уже металл, готовый отлиться в форму, слово же — холодная застывшая фигура. Так же пар через промежуточную стадию воды превращается в лёд и дробится на остроугольные осколки.
«Совершалось чудо: слова, сначала только звуки, затем сквозящие, как из тумана, понятия, — понемногу наливались соком жизни. Теперь, когда Лось произносил имя — Аэлита — оно волновало его двойным чувством: печалью первого слога АЭ, что означало — «видимый в последний раз», и ощущением серебристого света — ЛИТА, что означало «свет звезды». Так язык нового мира тончайшей материей вливался в сознание, и оно тяжелело»…
Вечен вопрос о счастье для существ, обладающих эмоциональной сферой. Аэлита обеспокоена этим вопросом, потому что чувствует противоречие между тем, что почитала смыслом своей жизни и самим существованием пришельцев с Талцетла.
Но если представления разных людей о счастье диаметрально противоположны, то значит ли это, что счастье для всех недостижимо? Вопросом этим, скорее всего, задавался сам писатель…
«— Должно быть в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком — полнота, согласие, радость и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость».
Так Лось отвечает на вопрос Аэлиты о том, в чём счастье на Земле.
Мечта об Аэлите — мечта о сне золотом, которая вызвана слишком жестокими потрясениями. В личной судьбе Лося это гибель жены, шире — в судьбе писателя, вынужденного уехать с родины во время революции — желание найти успокоение и умиротворение в тихом мире, где все тона и краски приглушены. Не будем забывать об этом.
Интересно то, что и на Марсе Гусев нашёл свою Машу — на этот раз её звали Иха. Писатель прекрасно этим доказывает, что дело не в случайности встречи, а в закономерности взаимной симпатии. Гусеву не нужна была спутница жизни на Земле и тем более на Марсе. Но преданное домашнее животное всегда пригодится. Гусев обращался с таким животным справедливо, и оно было счастливо.
Атлантиды чёрные маги
А. Н. Толстой первым из писателей обратил внимание на благодатную и неисследованную тему Атлантиды. За прошедшие сто лет об Атлантиде появилось множество исследований, но достоверных данных по-прежнему минимум. А вот эзотерико-художественных исследований — изрядно.
Помимо прочего, в романе дана глубокая философия развития знания.
История появления на Марсе магацитлов, — то есть чёрных магов из Атлантиды, представляет собой превосходное пособие по культурологии. Конечно, как интересующийся образованный человек, Толстой не мог пройти мимо знаменитой книги немецкого историка и философа Освальда Шпенглера «Закат Европы», которая появилась как раз во время Первой мировой войны. В этой книге утверждается, что отдельные культуры подчиняются тому же закону всего живого, что и остальные виды жизни. Культуры рождаются, живут и умирают в течение примерно тысячелетия. Не может быть беспрерывного расцвета и напротив, кажущийся расцвет всегда содержит элементы распада и упадка, подобно тому, как сбор плодов в конце лета и начале осени предвещает постепенное увядание природы.
Справедливости ради стоит отметить, что идея эта не нова. На русской почве её развивал за полвека до Шпенглера Н. Я. Данилевский, полвека после — Л. Н. Гумилёв.
У столь разных авторов много противоречий, но некие общие тенденции они признают безоговорочно — приблизительно тысячелетний срок жизни отдельной культуры (например, греко-римской), после же — угасание старого и нарождение нового народа, проявляющееся в историческом процессе чаще всего в виде масштабного завоевания. При этом неизбежно происходит серьёзное отступление в сфере науки и культуры, лишь через несколько поколений постепенно завоеватели начинают приобщаться к плодам прежнего могущества.
Волнами прокатываются расцветы и упадки великих цивилизаций. Для тех, чьё могущество осталось в прошлом, это представляется концом света. Так всегда бывает, когда жизнь устоялась, и главные цели достигнуты. Кардинальные перемены воспринимаются тогда чудовищной агрессией, но объективно они необходимы, чтобы родник жизни не превращался в статичное самодовольное болото.
Во всей вселенной действует один и тот же закон развития: первоначальное хаотическое кипение избыточных энергий, после их упорядочивание, избавление от излишков, не позволяющих выстроить чёткую структуру. Так бывает, когда родители дают набегаться непоседливому ребёнку, чтобы у него не осталось сил на проделки. Так бывает, когда клубящийся пар сгущается в водяные капли. Образовавшаяся структура словно бы охлаждается, кристаллизуясь всё больше и постепенно теряет возможность к гибкости. Так вода подмерзает, маленький ребёнок устаёт и его тянет ко сну, а вообще человек с возрастом всё хуже обучается новому и всё насторожённее встречает его. Наконец, вся система (человек, растение, капля воды-льда) становится откровенно хрупкой и ветхой. Удар извне разрушает её. Энергии на сопротивление не осталось, связи разрушаются при малейшем касании — как ветхая мебель в старом чулане, как очень старый человек при малейшем заболевании, как лист осенью, слетающий с дерева на землю. Но конец — всегда начало чего-то нового. Конечен может быть привычный нам мир, но сама материя неуничтожима. Начнётся новый этап. Такие процессы пристально исследует метанаука синергетика.
«Зерно мудрости Земзе дало полное и пышное цветение. Но вот, мудрейшие из посвященных в Знание стали понимать, что во всём росте цивилизации лежит первородный грех. Дальнейшее развитие Знания должно привести к гибели: человечество поразит само себя, как змея, жалящая себя в хвост.
Первородное зло было в том, что бытие, — жизнь земли и существ, — постигалось, как нечто, выходящее из разума человека. Познавая мир, человек познавал только самого себя. Человек был сущностью, мир — плодом его разума, его воли, его сновидения, или бреда. Бытие лишь — сознание человека, Сущего, Я. Такое понимание бытия должно было привести к тому, что каждый человек стал бы утверждать, что он один есть единственное, сущее, истинное Я, всё остальное — мир, люди, — лишь его представление. Дальнейшее было неизбежно: борьба за истинное Я, за единственную личность, истребление человечества, как восставшего на человека его же сна, — презрение и отвращение к бытию, как к злому призраку.
Таково было начальное зло мудрости Земзе».
Такая установка называется солипсизмом, когда существование внешнего мира подвергается сомнению, а единственная реальность приписывается лишь собственному существованию. Это философская концепция индуистского толка, говорящая о том, что мир есть иллюзия-майя.
Поклонение же спящей голове, в которой нетрудно узнать медитирующего Будду, сочетается с поиском истинного мира за пределами мира видимого, что свойственно очень многим философским и религиозным школам и само по себе оправдано и естественно.
Но ведь Атлантида знала века расцвета! Значит, дело не в знании как таковом, а в его интерпретации и сознательно выбранных приоритетах развития. Таким образом, получается, что всё зависит от уровня сознания человека. Вряд ли писатель в уста Аэлиты вкладывал своё понимание. Хотя, с другой стороны, трагедия Первой мировой войны, пора — зившая современников своей иррациональной же — стокостью, невольно ставила вопросы о допустимом пределе знания и вообще о его оправдании. Парадоксальный философ начала века Лев Шестов прямо заявлял, что раз человек пал после вкуше — ния плода именно с Древа Познания, то знание как таковое — искушение дьявола, и оно должно быть бескомпромиссно отвергнуто, иначе мы не сможем впустить в себя Бога, для которого нужна только детская вера.
После культа рационального познания, свойственного веку XIX, многие умы впали в тяжёлый кризис, силясь объяснить нагромождённые гекатомбы жертв. Алексей Николаевич, несомненно, стремился к тому же.
Сокрыто ли в самом познании неустранимое зло? Обратим внимание на этот фрагмент романа — позже мы вернёмся к нему.
Восстание. Марсианские рабочие скандируют «Улла, улла»
Тускуб и эфемерность его победы
Правитель Марса Тускуб в некоторые моменты представляется человеком искренним. По крайней мере, речь его на Совете выглядит убедительной.
«— Что он говорит? — испуганными птицами, хриплыми голосами закричали на скамьях.
— Почему нам нужно умирать?
— Он сошёл с ума!
— Долой Тускуба!
Движением бровей Тускуб заставил утихнуть амфитеатр:
— История Марса окончена. Жизнь вымирает на нашей планете. Вы знаете статистику рождаемости и смерти. Пройдёт столетие, и последний марсианин застывающим взглядом в последний раз проводит закат солнца. Мы бессильны остановить смерть. Мы должны суровыми и мудрыми мерами обставить пышностью и счастьем последние дни мира… Первое, основное: — мы должны уничтожить город. Цивилизация взяла от него всё, теперь он разлагает цивилизацию, он должен погибнуть».
Но искренность человека не является достаточным показателем его правоты. Тускуб был лишь наиболее полным выразителем происходящих с цивилизацией процессов, но этого категорически недостаточно при вызовах, лежащих за пределами текущего положения вещей. Умереть красиво или рваться к жизни через боль и страшную ломку переоценки ценностей? В итоге Марс существенно больше потерял, добившись отлёта землян.
Тускуб лучше прочих понимал истинную подоплёку происходящего, но… Головокружительный шанс — слиться с землянами в одну семью — испугал его, как и всякого отвлечённого мудреца, больше желающего увидеть свои схемы торжествующими, нежели людей — счастливыми.
Восстание потому и потерпело поражение, что Тускуб не был жестоким деспотом, чью железную пяту все желали сбросить. Марсиане и впрямь вырождались и только энергия сверхсистемы — в данном случае земного человечества — могла бы дать шанс. Открытый же финал романа показывает и сходство, и отличие с другой великой книгой, созданной полвека спустя — «Часом Быка».