— Зачем мне? С коротким сроком…
Лейтенант осмотрелся, одеваясь. Забрал свой мешок.
— Неужто и вы в побег, гражданин уполномоченный? — поинтересовался тулайковец.
Хотел бросить: «На похороны», но даже для Зазебаева это прозвучало бы слишком. Сейчас любое слово, сказанное вслух, могло в будущем повредить всему делу.
В распахнутую дверь ударило снежной пылью.
Позёмку несло, но над ближней сопкой уже распахивалось полегоньку небо — клокастое, в бледных пятнах. Чувствовалось, скоро ударит настоящий мороз. Подумал: зачем Гусев взял с собой синюю? (Цвет кожи марсианки Кафы. — Г. П.). На прикормку? Да какой из неё прикорм? Прикинул: ход у них сейчас один — по самому краю сопки. Если не дураки, разгребут неглубокий снег на взгорках, наберут синей травы. Ею и лечишься, и сыт будешь. Отстранённо прикинул, как бы приглядываясь уже к возможной будущей, ни на что прежнее не похожей жизни: а что там?.. Оттуда вон — по распадку вниз. другого пути нет. Если пройти обдутым краем сопки, путь сокращу. А дурак Зазебаев пусть томится в непонимании. Майор Кутепов будет сапогом стучать на него: где твоё население, сволочь? А тулайковец в упорном непонимании одно будет твердить: ушёл лейтенант за беглецами.
Проваливаясь в неплотном сухом снегу, добрался до склона. Ниже спускаться опасно, там кедровый стланик, его ветки под снегом — будто капканы. Не продерёшься. А вернуть наган надо. Без нагана ни в коммунизм, ни к Кутепову.
Поёжился. Холодно.
В лефортовской тюрьме лучше сидел.
Там, в Лефортово, придурки по углам дрались, орали, спали, тискали романы. Камеру на тридцать человек то набивали под завязку, то многих враз уводили, разряжая душное пространство. Кто-то ещё прикидывал, как на первом же допросе разберётся с ужасной ошибкой органов, но умные помалкивали. У кого были деньги, те пользовались ларьком. Экономить не было смысла. На счету, например, Шмакова Бориски было аж сорок два рубля с копейками. Отчество при росте в полтора метра ни к чему — Бориска Шмаков, и всё. Под этим самым обычным именем коптился в лефортовской общей камере лейтенант Стахан Рахимов — сотрудник органов. Бориска Шмаков, — человек социально близкий, — это Рахимову обстоятельно втолковали. Хорошо, заявка на ларёк у него всегда работала (форма № 20), присоседился к одному (из нужных). Год тридцать пятый, а этот — нужный — всё ещё жил как в двадцатых, считал себя человеком. Выписал из тюремного ларька школьную тетрадь в клеточку (десять копеек), карандашик. А Рахимову (простите, подследственному Шмакову Бориске, социально близкому) принесли дешёвую колбасу и чеснок. Хорошая закупка, с пользой. Правда, вражина этот с клетчатой тетрадкой совсем спрыгнул с ума: попросил из тюремной библиотеки учебник английского языка. Наверное, готовился бежать. Сейчас изучит язык и бегом к Чемберлену. Шмаков Бориска с аппетитом жевал колбасу с чесноком, пусть, ему-то что? — при его великой памяти чужие глаголы можно на слух заучивать.
Сосед в конце концов заинтересовался:
«Вы что? Вы английским владеете?»
«Да так, помаленьку», — замялся Шмаков.
«Где изучали?» — ещё больше заинтересовался сосед. Шмаков сперва хотел посмеяться над умным: «Мол, в Сорбонне». Но в Сорбонне не бывал, только слышал, это факт, нам ни к чему, нам памяти без всяких этих Сорбонн хватает. Неопределённо пояснил: «Наверно в пересылках. Сам знаешь. Умных людей везде много».
Сосед вежливо спросил: «Вы из бандитов наверно?» На это Шмаков Бориска (сотрудник органов лейтенант Стахан Рахимов, рост 151), маленький да удаленький, посмеялся: «Какой я бандит при таком моём росте? Меня первая баба коромыслом убьёт».
И предложил вражине перекусить.
Заказал в ларьке хлеба полтора кг (2 руб. 55 коп.), 500 г коровьего масла (7 руб. 50 коп.), 1 кг сахара (4 руб. 30 коп.) и овощные консервы (2 руб. 40 коп). Вражина ломаться не стал. Ел деликатно, крошки подбирал. У него, кроме клетчатой тетрадки, ещё зубной порошок был. Пояснил Бориске Шмакову: «Даже в вятской ссылке зубы порошком чистил». Посетовал: «А вот в Туруханске похуже было».
Что-то постоянно записывал в тетрадку, видно, мысли одолевали.
Шёпотом намекал, намекал: вот собираются умные люди…Вот выродилась новая власть в стране… Улыбка добрая, а слова — о крови. В голову ему не приходило, что тихий Шмаков Бориска, угощавший его колбасой с чесноком, на «допросах» в следственной, куда его вдруг выдергивали, очень подробно излагает следователям все эти камерные секретные шепотки. А как иначе? «Чистота нравственная и физическая — равноправны. Одной без другой быть не может».
«…Выбравшись на ледяной склон, лейтенант увидел след, — будто живые существа скреблись, ползли по скользкому льду, оставили отметины. Понял: теперь догоню. Теперь не уйдут. Ложного татарина, он же з/к Гусев, он же татарин Пугаев, нисколько не боялся: наган на таком морозе не оружие, а прикинется бывший красноармеец, что хочет синюю девчонку жизни лишить, начнёт брать на арапа, пусть лишает. Эта синяя девчонка в нынешнем деле — только привесок. Никому не нужна, сама сказать ничего не может. Прямо по Инструкции: «Всякие дефекты речи. Разная пигментация кожи. А то, как у животных, пёстрая или пегая кожа.»
Кому такая нужна?
Интуиция лейтенанта не подвела.
Со склона спустился к невидимой сверху реке.
Лёд местами вымело — как стекло. Под прозрачным этим стеклом смутно проносило быстрой водой (не успела промёрзнуть до дна) бесформенные светлые пузыри, человеческие следы вильнули, ушли в сторону. Понятно почему: Гусев синюю девчонку уводил в лиственницы. А из-под льда на лейтенанта Рахимова человек посмотрел — из ниоткуда, из смутности. Прижался белым плоским лицом к толстому прозрачному льду снизу, будто, правда, пытался что-то увидеть. Наверно с морозами утонул, под лёд провалился, вот его сюда принесло. Но всё ещё не привык: просился наружу, кивал Рахимову: выпусти, лейтенант.
Примерно через час увидел беглецов.
Шагах примерно с двух ста. Синяя девчонка закутана во все тряпки, с мешком за плечами, и з/к Гусев, недострелянный полковником Гараниным, рядом. Один бы этот Гусев дальше ушёл, но почему-то не бросил синюю.
Издали крикнул: «Гусев! Наган верни!»
«Да зачем тебе? Айда лучше с нами».
Нисколько не боялся гражданин Гусев товарища уполномоченного.
Да и что может товарищ уполномоченный лейтенант Рахимов при своём росте в сто пятьдесят один сантиметр, карла ничтожный, прилипчивый, в полушубке с пустой смёрзшейся портупеей? Щёлкни такого по лбу, притихнет, как заблудившийся домовой. Другое дело — упорный, не отстанет. Пока ноги ему не вывихнешь, так и будет следовать за тобой. Опора партии, надо понимать. Гражданин Гусев товарища Рахимова не боялся. Даже позволил тому под лиственницами разжечь костерок. Что ему такой карла? Он, Гусев, когда-то чуть целую планету не присоединил к РСФСР».
«…А уже темнеть начало.
«Мы тебя в коммунизм зовём, дурака, — негромко убеждал лейтенант, раздувая костерок, дуя на мёрзнущие руки, — а ты дёргаешься, всем мешаешь. Истерику наводишь, то, да сё. Зачем девчонку увёл? Она же никуда не дойдет и сам не выживешь».
«Это тебе кажется. А я выживал в таких местах, что ты не поверишь».
«Лучше бы не выжил. — На синюю лейтенант старался не смотреть, она комом серого тряпья валялась у костерочка. — Слушай, Гусев. Слушай внимательно. У меня особые полномочия, и я здесь как раз по твою душу. Полгода тебя ищу. Запутался: жив ты, нет? Но теперь вижу: жив. Это хорошо. У меня приказ вернуть тебя в Ленинград на доследование. Скажешь, где хранится сильная взрывчатка инженера Лося (В «Аэлите: «Как в цилиндры мотора поступает бензин, точно так же взрывные камеры питались ультралиддитом, тончайшим порошком, необычайной силы взрывчатым веществом.»), вот и всё, свободную новую жизнь начнёшь».
«Не хочу».
«Да почему?»
«Я такое уже пробовал».
«Ты это про новую жизнь?»
«И про неё. Никому не верю».
«Это зря», — поворошил огонь лейтенант.
Ложный татарин вздохнул, посмотрел на ещё живой ком тряпья, выругался:
«А, может, правда, рискнуть, а? Девчонку жалко. Она и в тепле синяя, а тут совсем доходит. Может, правда, отдать взрывчатку, спрятаться в деревне, а? С девчонкой этой огород заведём, высадим синюю траву. Без синей травы ей никак нельзя, она совсем у меня дурная, есть в деревне нечего.»
И отшатнулся от костра. Как громом ударило, полетели головёшки.
Отбросил свою девчонку в тень. А издали, из сгущающихся потёмок, с натугой и угрозой выкрикнули: «Эй, внизу! А ну, всем отойти от костра. Иначе стреляем на поражение!»
Лейтенант без напряга узнал голос майора Кутепова.
«Чего хотите?» — крикнул Пугаев-Гусев.
«Выходите по одному с поднятыми руками!» — И с короткой паузой: «Где лейтенант Рахимов!»
«Да здесь он, здесь ваш уполномоченный!» — весело откликнулся Гусев.
«Лейтенанта первым отпустите!»
«А если я сам начну стрелять на поражение? — весело крикнул Гусев. Опасность его, видимо, заводила, кровь сильней бежала по жилам. — Сперва в гражданина уполномоченного, потом в девчонку, а?»
Лейтенант Рахимов молча смотрел на ком серых тряпок у костра в снегу.
Пурга опять притихла, никак не могла взять новый разгон, маялась, от этого в небе подрагивали редкие звёзды — бледные, будто подёрнутые ледком. Или как тот утопленник, который из-под льда звал: выпусти. Кипятком ошпарила кожу внезапная дрожь. Поёжился. Сказал негромко «Ты, Гусев, в переговоры с ними не вступай. Давай сам договорюсь».
Бывший красноармеец на такие слова лейтенанта обидно фыркнул. Не знал по дурости своей, не догадывался, что правильное в одной исторической обстановке не всегда остаётся правильным в другой исторической обстановке. Не верил никому. Так много пережил за последние пятнадцать лет, что совсем перестал людям верить. Но помнил всё. Когда огромное ржавое яйцо величиной с дом загрохотало, поднялось над Марсом, он всё ещё был в запале от драки с марсианами. Вот чёрт, как далеко затащил его инженер Лось! От боли и тряски отключился и сколько времени провёл без созн