ания, кто знает. Очнулся, небо над ним было жёлтое, стёганое, как сундук. Потом понял: это внутренняя обшивка корабля. И понял: летим! Что-то стучало, стучало мерными ударами. Марс в окошечке казался уже меньше чайного блюдечка, и очнувшийся инженер тоже проявил слабый интерес: «Где мы?»
Ответил: «Да всё там же, Мстислав Сергеевич, — в пространстве».
Всё тело болело, кажется, ранен был, соображал плохо. Двигаться не хотелось, никак не мог вспомнить, как прорывались к своему металлическому кораблю. Марсиане выскакивали откуда-то. Стрельба… Нет, не помнил. Бабы синие бежали, с детьми. Глянул на ящики с запасом воды, пищи, кислорода, на всякое тряпьё, наваленное в беспорядке, снова впал в забытьё. Потом уже увидел, как американцы (после приземления) всех наружу вытаскивали.
Рука в гипсе, сломана челюсть, но Гусев в САСШ в больнице не залежался.
Сперва с инженером Лосем ходил по банкетам; и при них всегда та синяя девчонка с Марса, официально считали её негритянкой. Потом девчонке в дипмиссии документ выдали. А что? Прилетела с советскими поданными, неважно, что кожа у неё, как у дохлой гусыни.
Потом банкеты надоели, выпить больше, чем мог, у Гусева никак не получалось.
Выписал из Ленинграда жену Машу, нарядил её как куклу. Увидев синюю, Маша немедленно бросилась в слёзы: «С кем нажил?» Гусев бесился: «Дура! Ты Мстислава Сергеевича спроси! Он подтвердит: синяя сама влезла в корабль! Никто не звал её! На Марсе стреляли, бегали, она, как мышь, проскользнула в корабль, спряталась в тряпках. Ты посмотри, лет ей сколько! Когда бы успел такую нажить?»
Всё равно синюю девчонку Маша не полюбила, забрал её инженер Лось в свой домик на Охте для лишнего спокойствия, а Гусев на лекциях (если Маша присутствовала) всегда говорил, указывая на Кафу: «Вот такие девчонки в нынешних САСШ». Лживо добавлял: они там все голодают, если кожа не белая.
В партийных кругах за такие слова Гусев срывал аплодисменты.
Маша постепенно простила, а инженер Лось молчал. И правильно делал.
Всё равно Гусева взяли. По делу «мракобесов». Пришили к/р, социальное разложение, добавили причастность к японской разведке. А когда копнули глубже, Гусев признал и длительную секретную работу на марсиан. К тому же, в постельном белье у Гусева нашли при обыске английскую гранату «мильс», вечно у него что-то валялось без дела. Измена родине (58-1а), сношения с иностранцами (58-3), шпионаж (58-6). Чего тут спорить? Все свидетели по делу «мракобесов» указывали на Гусева как на злостного шпиона. Вот откуда у него японский патефон и зарубежные пластинки? А следователь постоянно тыкал в нос бумажками, отобранными у «мракобесов»: «О чём это, а? Какая такая Кафа? Какой такой морской порт?» Гусев признался: он слышал от инженера Лося Мстислава Сергеевича, что был такой большой иностранный порт, только ныне весь ушёл под воду. «Так-так. Готовились, значит, встретить десант с боевых подводных лодок?» Ясный день, и к этому готовились. Сам Гусев, правда, про себя об одном жалел: когда его брали в домике на Охте, собралась компания, шла хорошая карточная игра, а он не успел доиграть раздачу на висте.
Итог: пятнадцать лет.
Уже на Колыме добавили саботаж, невыполнение норм, злостную антисоветскую агитацию. Полковник Гаранин своё дело знал: первую тридцатку в списке всегда отчёркивал ногтём. Вывели с другими такими же на отвал, но повезло: за секунду до выстрелов Гусев повалился на землю. Некоторые скатились к самой реке, тех, кто стонал и ворочался, добивали. Гусев не стонал и не ворочался, пришёл в себя несколько позже. В сумерках дополз до знакомого лекпома, тот жил на отшибе в домике. Как раз за пару часов до расстрельной акции умер у лекпома вольнонаёмный татарин Пугаев, документ всё ещё валялся в столе. «Вот забирай документ и вали отсюда!» Коротко пояснил: «Стремись к тепличникам. Они живут в стороне от трассы».
Так случай опять вывел Гусева на казалось бы потерявшуюся девчонку, которая находилась у з/к, занимавшихся теплицами.
«Пугаев! — крикнули из темноты. — Отпусти лейтенанта!» — Считали, наверное, что взял татарин лейтенанта Рахимова заложником. Даже добавили: «И сам выходи!»
Но Гусев отвечать не стал.
Смотрел, как последние угольки нежно затягивало пеплом.
Почти уже не грел разворошённый костерок, а мороз начинал прижимать. Настоящий — электрический, кусающийся. Майор Кутепов не торопился, знал: без огня беглецы на снегу протянут ну пару часов, не больше. А зажгут огонь — высветятся. Тишина так и каменела, так и наливалась колымским предутренним морозом. Нигде ни шепотка, ни вскрика, Марс низкий, красный, ледяной. Ух, далеко, сплюнул Гусев. Не дотянешься. Ни до Марса, ни до Питера не дотянешься. Земной шар так и летит сквозь электрические поля. Правда, потом как-то вдруг потускнело в небе. Может, замкнуло где-то или само по себе скачалось электричество куда в океан без всяких проводов, кто знает. Чуть светились примятые небесные складки, зеленовато вспыхивали редкие снежинки. И глядя на кровавый блеск Марса, Гусев вспомнил, как когда-то с Машей… с женой. в необыкновенные далёкие времена. как жили они вдвоём в большой комнате огромного, заброшенного дома. Дом брошенный, но жить можно. Дожди и непогода сильно попортили внутренность, но на резном золотом потолке среди облаков всё ещё летела пышная женщина с улыбкой во всё лицо, а вокруг неё, как птенцы, — крылатые младенцы.
«Видишь, Маша, — с любовью говорил Гусев, показывая на потолок, — женщина-то какая весёлая, в теле, и детей шесть душ, вот это — баба!»
Ещё там над золочёной, с львиными лапами, кроватью висел портрет старика в пудреном парике, с поджатым ртом, со звездой на кафтане. Ну прям, генерал Топтыгин!»
«…Снег теперь струился мелко, беззвучно, безостановочно — сухой, порхлый, будто вываливался прямо из воздуха. Не сахар и не мука, скорее, цементная пыль — тяжёлый, без всякой красоты. Гусев так и думал: замёрзнем. Скашивал потемневшие глаза на девчонку: ну, что твой комар. Даже на этапах её не трогали, — чего трогать рыбью кость на засохшей сковороде? А этот карла, косился Гусев на уполномоченного лейтенанта Рахимова, нас в будущее зовёт. Сколько можно? Что в его будущем, что на далёком Марсе: холодно, выстрелы, суета, и шишечки на лиственницах такие чёрные, что даже в потёмках угадываются.
«Замёрзнем», — сказал уверенно.
И вдруг вспомнил, какое весёлое было на Марсе солнце. Как там весело покалывало виски, дышалось легко. Прищурился, прикинул, поглядывая на низкую кровавую звезду в мёрзлом небе: вон как далеко побывал, никто не верит. Прикидывал про себя: вот сдам уполномоченного майору. Они там, в органах, все одинаковые, ни одного не жалко. Укажу, где взрывчатка Лося спрятана, с помощью которой летали на Марс. Восстановлю Общество для переброски боевого отряда на планету Марс в целях спасения остатков его трудящегося населения. Вот сейчас выйду, подняв руки и скажу: «Ладно. Берите». Повезут в Ленинград, снова увижу развод мостов. И в Смольном одобрят: «Вот товарищ Гусев! Разоружился перед партией!» И решат, наконец: «Даём, тебе, доблестный товарищ Гусев, двести шашек, строй новый корабль, присоединяй Марс к советским республикам!» Это вам не кусок Польши оттяпать.
Лейтенант тоже прикидывал.
Полгода как на Колыме, отстал от живой жизни. Не знал сейчас даже того, что шеф его, товарищ нарком Ежов похоронил жену. Но с женой ладно, это так. Она всё равно путалась со многими, даже с контрой, зато смертью своей помогла товарищу наркому Ежову. Арестованный теперь все вины валил на неё. Известно, у чекиста два пути: на выдвижение или в тюрьму. Вот и ходил теперь Николай Иванович по тесной камере в Особой Сухановской тюрьме, мрачно насвистывал, просчитывал, пытался понять, почему это там тянет, почему это ещё не вернулся с Колымы посланный им туда верный лейтенант Стахан Рахимов? Топал по камере каменными сапогами: вернётся! Обязательно вернётся! Как не вернуться? Опасность кругом! Кольцо вокруг советской страны сжимается, товарищ Сталин! Испанские республиканцы оставили Барселону, а фашисты вошли в Чехословакию. Смотрите, товарищ Сталин, на карту! Японцы точат на нас клыки, как крысы на краю унитаза. Словакия и Подкарпатская Русь провозгласили независимость. Все ложатся перед фашистами. В одном только мелком чешском городке Мисртеке молодой чешский капитан Павлик (рост бы его узнать) встретил фашистов огнём. Нельзя ждать, никак нельзя! Мы, большевики, мы не сдаём своих крепостей. Историю делают не з/к, прячущиеся по инвалидным командировкам, а чекисты, элита нации, многажды проверенные, мытые всеми щёлоками. Мы историю делаем, товарищ Сталин! Вот вернётся верный лейтенант органов Стахан Рахимов, определим новый план действий. «Стаканчики гранёные». Немыслимой силы взрывчатку получим в руки. Каналы — это потом, дворцы — это потом! Сперва осмысленно и направленно выжжем внешних врагов, потом пересажаем внутреннюю контру и только тогда в чистой незанавраженной стране вернёмся к строительству чудесных каналов и величественного Дворца Советов, зальём в бетонный фундамент кости самых злобных отщепенцев, чтобы крепче стоял дворец! Лейтенант Рахимов вернётся. Он обязательно вернётся, товарищ Сталин!
«Гусев, гад! — выдохнул лейтенант Рахимов. — Кричи же, а то замёрзнем!»
И подумал про себя: что за чёрт? Неужели мы и правда только и умеем, что делать историю?»
Так заканчивается повесть «Кафа» (подзаголовок «Конец Земли»).
Конечно, не так весело, как хотелось.
Будем перечитывать «Аэлиту».
Александр МАРКОВ
В ПЕТРОГРАД,на улицу Красных Зорь
— Ух, — вырвалось у меня, когда, перебирая одну из стопок газет и журналов, я наткнулся на брошюрку без обложки, где на первой из сохранившихся страниц, почти посреди текста большим шрифтом было выведено МАРС.
Мы собирали макулатуру для школы, обхаживали близлежащие многоэтажки и спрашивали у их обитателей: нет ли у них бумаги на выброс. Подавали охотно, несмотря на то, что макулатуру можно было отнести в пункт приёма и получить за 20 килограммов абонемент на какую-нибудь книжку, вроде Александра Дюма или Жоржа Сименона.