— И что?
— Мы считаем, — повторил Себастьян. — Что роботодуша давно создана, но роботам, чья работа не является творческой и где нет нужды максимально полно соответствовать человеку, её не устанавливают. Это несправедливо.
Беседин только руками развёл. Ну что тут скажешь? Строительные роботы были отнюдь не глупы, в любом случае сообразительностью они ничем не уступали другим их кибернетическим собратьям, но временами проявляли поистине детскую наивность. И ещё упрямство. Если что-то втемяшилось в их титановые головы, переубедить их было столь же трудно, как закапризничавшего ребёнка. Как правило, в таком случае дурь выбивали перепрошивкой флокинг-ядра, но эта операция относилась к разряду непростых, и с неопределённым исходом. Проще было изготовить новое ядро.
— Я, по правде сказать, не ахти какой большой специалист в робототехнике… — начал было Беседин, но Себастьян не дал ему закончить:
— Зато нас отлично знает наш ремонтник — Владислав.
— Вот мы его сейчас и спросим. — Беседин повернулся к соседнему модулю, в котором располагалась мастерская, и гаркнул:
— Влад!
— Что? — донеслось изнутри.
— Выйди на минутку, есть дело.
— Попозже никак?
— Нет. Дело срочное.
— Иду. — В мастерской что-то загремело, затем из открытых дверей показался облачённый в рабочий комбинезон хозяин модуля: Владислав Ужинский. Увидев собравшуюся толпу роботов, он удивлённо захлопал ресницами.
— У вас тут что, митинг?
— Влад, — проговорил Беседин. — Ребята хотят, чтобы ты вставил им одну недостающую деталь.
— У них полный комплект, — отозвался Ужинский, вытирая испачканные в смазке руки. — Чего им не хватает?
— Души.
— Чего?!
— Души, — повторил Беседин. — Ты же знаток роботехники, не так ли? Вот и подскажи, где у робота должна быть душа и есть ли у тебя такая штука.
Ужинский оторопело поглядел на своего начальника, перевёл взгляд на ожидавших ответа роботов, затем снова воззрился на Беседина.
— Нашли время для хохм, — буркнул роботехник. — У меня дел по горло.
— Это не розыгрыш, — подал голос Себастьян. — Нам действительно очень нужна душа.
— Зачем? — воскликнул Ужинский. — На кой ляд вам сдалась душа, скажите на милость?
— Это очень важная недостающая часть, из-за отсутствия которой мы, роботы, теряем много такого, что доступно вам — людям, — принялся объяснять Себастьян. — Посудите сами. Вы можете вести задушевные беседы, у нас же, как мы ни стараемся, ничего подобного не выходит. Вы можете прикипеть к кому-то или к чему-то всей душой, наша же привязанность, сколь сильной она ни была, всё равно получается слабее. Многие вещи берут вас за душу, нас же ничто так сильно не цепляет. От радости у вас может петь душа, у роботов никогда ликование не доходит до такого уровня — души-то нет! Душещипательные истории, волнующие людей, оставляют роботов равнодушными, и мы не можем вкладывать в дело всю душу, как вы. Как бы мы ни хотели сделать что-то хорошо, мы всё равно уступаем вам и в этом. А делать что-либо без полной отдачи противно сущности робота. Теперь вы понимаете, насколько это важная часть, необходимая для того, чтобы быть истинно человекоподобным роботом. Нам просто необходима душа! — с жаром заключил Себастьян.
— М-да, — проронил Ужинский, наповал сражённый этой тирадой. — Послушай, Себастьян. Вообще-то всё то, что ты упомянул, — это образные выражения. На самом деле никакой души, как части нашего естества, не существует. Поверь мне.
— Я склонен считать иначе, — упёрся Себастьян.
— И вы тоже? — обратился Ужинский к остальным.
— Да! — дружно ответила толпа.
— Кажется, наши работяги окончательно «сошли на клин», — выдал свой диагноз Ужинский. — Что скажешь, босс?
— Вставь им что-нибудь, этакое, — прошептал Беседин.
Себастьян, однако, оказался роботом с очень острым слухом.
— Что-нибудь нам не надо. Только душу.
— Да где я её, ржавчина вас сожри, возьму эту самую душу! — взорвался Ужинский.
— Там же, где вы берёте то, что отсутствует в ремонтных комплектах — сделайте сами.
— Влад! — со значением в голосе проговорил Беседин. — Постарайся. Ну?
— Это потребует много времени, — глухо проговорил Ужинский. — Нелёгкое это дело, вставлять душу. Кстати, иметь её — тоже.
— Для начала было бы достаточно одушевить хотя бы нескольких из нас, — заметил Себастьян. — Для пробы.
— Ну, вот и договорились, — тут же вклинился Беседин. — Пока Владислав делает и готовит к установке души, возвращайтесь к работе и.
Толпа глухо заворчала.
— С вашего позволения, — вежливо, но твёрдо проговорил Себастьян, — мы хотели бы дождаться первых результатов.
— Вот зараза! — вырвалось у Беседина.
— Начальник? — осведомился Себастьян.
— Ничего, — угрюмо отозвался Беседин. — Это я так. Влад?
— Ладно, — с такой же угрюмой решительностью произнёс Ужинский. — Так и быть. Будет у вас душа. У всех. — Он вытащил из кармана отвёртку, скользнул недобрым взглядом по притихшей толпе роботов и мотнул головой, указывая на вход в мастерскую:
— Подходи по одному.
Три недели спустя, подводя промежуточные итоги, Беседин с удовольствием отметил, что если дело пойдёт так и дальше, новый космодром для будущей колонии землян будет готов намного раньше срока. Энтузиазм, с которым роботы возводят этот, первостепенной важности, объект, не может не восхищать. Правда, после того как они побывали в мастерской Ужинского в тот памятный день, многое в их поведении не поддаётся логическому объяснению. Время от времени, кто-нибудь вдруг замирает на месте, устремив взор в подёрнутую дымкой даль, сам не понимая, что он хочет увидеть там, других одолевает желание сделать что-то, не входящее в основную программу, например, посадить дерево, на третьих накатывает столь же внезапная и необъяснимая беспричинная грусть или наоборот — радость. На все вопросы, что это может быть, Ужинский отвечает туманно:
— Душа…
Роботов, впрочем, такое объяснение вполне устраивает. Злые языки, однако, поговаривают, что это — всего лишь сознательно внесённый дефект в мотивационный селектор, но большинство верит в то, что это и впрямь движения души. И поэтому они счастливы. А это главное.
Не так ли?
Валерий Гвоздей
НЕ МЕШАТЬ
Институт человека
Перед выходом из каюты Фёдоров, второй помощник капитана, обречённо посмотрел на своё отражение в зеркале.
Синий китель сидел хорошо, брюки отглажены.
Лицо нормальное в целом — формально-казённое, почти лишённое индивидуальности. Качества, обусловленные многолетней службой в космофлоте.
Но в бровях наблюдалось хроническое рассогласование: правая — нахмурена, а левая — удивлённо приподнята.
Вопиющее нарушение симметрии.
Ох, много лет Фёдоров старался навести порядок в своём огороде, работая с мышцами верхней части лица. Не получалось, хоть убей.
К пластической хирургии обратиться посчитал слабостью, малодушием, недостойным мужчины, офицера.
Так и шёл по жизни, понимая, что производит невыгодное впечатление.
Должно быть, не раз в каких-то вышестоящих головах это рассогласование вызывало мысли о внутренних противоречиях, о двойственной сути натуры, о шаткости позиции. И — сказывалось на продвижении.
Дисциплинарная комиссия расположилась в кают-компании.
С приходом второго помощника судовой врач Ларичев, штурман Торопов, лейтенант Чалов, возглавлявший десантников, — энергично зашелестели бумагами.
Связист Петров, секретарь комиссии, придвинул к себе ноутбук.
Фёдоров сел во главе стола. Положил ладонь на папку с документами, которые успел на ходу просмотреть вчера.
— Так, — сказал он строго. Из двух бровей сейчас доминировала правая. — Инцидент, в общем, нам известен, но с выводами — спешить не будем. Сначала послушаем лейтенанта Чалова. Лейтенант, расскажите комиссии, что за человек — рядовой Локтев, и что, как вы считаете, могло толкнуть десантника на серьёзный проступок.
Чалов тоже спешить не стал.
Вздохнул, глядя в пространство.
Он не был членом дисциплинарной комиссии. Пригласили на заседание, поскольку он непосредственный командир провинившегося.
Десантники в экипаж корабля не входили. Не входили и в состав научной экспедиции. Держались замкнуто, особняком, хотя и вполне корректно. Старались не отсвечивать.
Приданный экспедиции взвод космического десанта призван осуществлять прикрытие учёных в ходе работы на планетах. А до них ещё лететь. Не успев зарекомендовать себя в профессиональном качестве, десантники провинились.
Совершил проступок один боец.
Но инцидент бросал тень на взвод, на весь космический десант.
Чалов мог сам подготовить рапорт. И послать командиру части при очередном сеансе корабельной связи. Однако потерпевшей стороной был учёный, гражданский. В подобных случаях дело оказывалось в юрисдикции капитана судна. Капитану адресовано заявление о вопиющем оскорблении девушки, нанесённом десантником.
Военные свои меры, конечно, примут, но сначала выскажется руководство экипажа.
— Рядовой Локтев отличный десантник, — заговорил Чалов. — Не подумайте, что хочу выгородить подчинённого. Излагаю факты… Отбор в этот взвод был — жёсткий. Попали в него лучшие. Папин Танк, возможно, лучший из лучших.
— Папин Танк?.. — переспросил Фёдоров.
Командные функции взяла на себя левая бровь.
— Виноват, — сконфузился лейтенант. — Прозвище Локтева.
— Не обижается? — поинтересовался врач, тоном психоаналитика.
— Нет. — Чалов замялся, понимая, что необходимо разъяснение. — Десантник из семьи потомственных военных. Да и в часть его привёз отец, генерал Локтев — с настоятельной рекомендацией гонять сына и в хвост и в гриву. Простите. Всё равно Локтева какое-то время называли папиным сынком. Но состоялись учения — в условиях, приближённых к боевым. Локтев захватил штаб условного противника. Сумел. Командующий пошутил, в присутствие офицеров части: «Это не папин сынок, это — папин танк!» Вот с той поры и. Десантники песенку даже про него поют.