Горин отпил коньяка и задумчиво посмотрел на плазменную панель на стене. Там без звука идёт изображение водопада среди джунглей возле руин древнего храма. Он знал: таких храмов уже не осталось. Равно, как и джунглей — везде теперь современные города. Человек подмял под себя всё. Тот самый, которого от ботов отличает только страх смерти.
Чернышёв первым нарушил молчание:
— Хотите познать страх — попробуйте выйти в трущобы ночью — ваш труп найдут в канаве через неделю. Сейчас две трети населения перебивается низкооплачиваемым трудом. Лазят по помойкам. У нас с вами хорошая работа, жильё. В нашем распоряжении современные технологии. Мы — везунчики, Александр. Можно потерять это, но жить дальше, как остальные люди, пусть и нищие. Но если потерять жизнь, вы потеряете всё.
— Наверное, да, — согласился Горин. Он залпом допил коньяк. — Мне пора. До встречи на следующем сеансе.
Горин продолжал вирт-терапию исключительно для удовольствия и по привычке. Как-то вечером, допивая бутылку тридцатилетнего коньяка, он вдруг осознал, что перестал испытывать страх уже давно.
«Значит ли это, что я превращаюсь в виртуального бота? Неужели все те, что живут в трущобах и ежедневно боятся за жизнь себя и своих детей, человечнее меня?»
Горин ощутил горячее желание доказать себе, что он всё ещё человек. Полноценный. Со всем набором положительных и отрицательных чувств. А значит — он просто обязан испытывать страх. Это и докажет лучше всего, что он — человек. Можно пожертвовать миллион долларов бедным, но эффект будет не тот. Боты тоже могут жертвовать, если это пропишут в программе. Но вот заставить их бояться не может никто.
Чтобы дать инстинкту страха проснуться, надо стереть грань между реальностью и иллюзией, решил Горин. Это единственный способ. Как если бы он выбирал с завязанными глазами между железом и золотом.
Он нашёл путь — психотропные средства. Закидываясь, Горин стал ходить по ночам в трущобы. А вечером через сутки — на сеансы вирт-терапии. В трущобах его страховали телохранители.
Его избивали виртуальные грабители. Его били в трущобах уже реальные головорезы. Но по крику «Ко мне!» вмешивались охранники. Горина отхаживали в больнице, современная медицина могла поставить на ноги в считанные часы, даже при переломе костей.
Пока что результат был нулевой. Но психотропы не подводили — Горин чётко осознавал лишь момент самой драки. Боль приводила его в чувство и дарила мышлению ясность. Всё, что до этого, виделось, как в тумане. Он не помнил, куда он направлялся: на сеанс к Чернышёву или ехал в трущобы, где жизнь человека оценивается тем, что можно снять с его трупа.
Горин чётко сознавал лишь момент, когда на него набрасывались из-за угла. Он чувствовал запах перегара, удары в лицо и по рёбрам. Чувствовал на губах свою кровь, бил в ответ, стараясь ударить больнее. Пытаясь отбиться, он впадал в ярость, но сохранял ясность ума. Если его сбивали с ног и начинали топтать, он терпел, а потом орал: «Ко мне!».
За два месяца такой жизни Горин ни разу не почувствовал страх. Александр начинал подозревать, что он всего лишь бот в компьютерной программе. Что вселенная — это и правда гигантская голограмма или матрица. А он — клон агента Смита. Или — блондинка в красном, что без разницы, ибо и то и другое — программа. Софт.
От частого приёма психотропов Горин похудел. Черты лица заострились. Он перестал интересоваться делами концерна. Теперь там руководит дочь Вероника, которой он полностью доверяет.
Как-то вечером он возвращался домой, оставив электрокар на парковке. Хотя это Горин помнил очень смутно. В голове вертелась мысль, что эксперименты пора прекращать. Поездки в трущобы тоже. Первое отнимает деньги, второе — ещё и здоровье. Врачи уже забили тревогу, от них сыплются настоятельные просьбы вернуться к нормальной жизни. Вероника тоже не на шутку беспокоится. Сейчас она на девятом месяце, и скоро у Горина родится внук. Ему придётся снова взять на себя руководство концерном.
Всё — без толку, думал Александр хмуро. Должны быть и другие способы почувствовать себя человеком. Например, напиться. Боты не испытывают похмелья. Чем не человеческое качество?
За спиной раздались шаги.
— Эй, дядя! Тормози-ка!
Горин машинально встал на месте и обернулся. К нему подходят четверо. Он огляделся — дома вокруг вроде бы новенькие. Но в темноте плохо видно. Свет от фонарей тусклый, и стоят они редко. Так бывает в бедных районах.
«Интересно, где я сейчас — в трущобе или в виртуале на сеансе? Нет уж, пора завязывать. Хватит».
— Йоу. Хороший у тебя костюмчик, мужик.
— Слышь, дядя, ты вроде бы при деньгах. Одолжи, а? Мы через недельку вернём!
Все четверо захохотали.
— Пошли вы на хрен, уроды, — бросил в отвращении Горин. — Вы всё равно нереальны, я на сеансе вирт-терапии, и вы — компьютерные боты.
— Слышь, ты чё? — прищурился один.
— По-моему, этот козёл нарывается, — добавил стоящий рядом крепыш.
Они набросились одновременно. Всё как всегда. Только в этот раз Горин удовольствия не испытал. Ему надоели эти сеансы, теперь вирт-терапия казалась дорогостоящей глупостью. К тому же, он скоро станет дедушкой…
«А если — меня сейчас убьют? — вдруг подумал он. — Что если это всё — по-настоящему? Вдруг я — в трущобе?!»
«Боже, как же Вера? Как же мой внук? Как же — я?!»
На него ледяной волной обрушился страх. Он осознал, что не хочет умирать, что впереди вся жизнь, которую хочет прожить до конца.
«Лучше я пожертвую миллион долларов бедным! Только бы не умереть!!!»
Он попробовал закричать, но связки парализовало. Страх накатил снова, теперь сильнее. Его словно резали живьём, а во рту сидел кляп.
Наконец спазм ушёл, и Горин закричал:
— Ко мне! КО МНЕЕЕЕЕЕЕЕ!!!!!!!!!!!
Раздался топот бегущих со всех сторон ног. Его перестали осыпать ударами. Он слышал крики, шум, звуки завязавшегося боя. Потом раздались выстрелы.
Горин не чувствовал боли. Он трясся от ужаса.
— Как вы себя чувствуете, Александр? — спросил Чернышёв, когда они встретились два месяца спустя. Снова у Чернышёва в кабинете. Между ними стол с компьютером. Перед каждым — бокал с коньяком.
— Как видите, почти поправился, — сказал Горин, отпивая из бокала. — Снова набрал вес.
— Да, вы больше не походите на бледный скелет, — кивнул Чернышёв с улыбкой. — Я хотел спросить — вы удовлетворили свою потребность? Вы так резко пропали, что не было возможности обсудить результаты терапии.
Горин ответил не сразу. На плазменной панели на стене показывают руины в Греции, которых тоже давно уже нет. Их застроили элитными кварталами, где всё теперь виртуально — офисы, банки, казино. Даже в магазин можно сходить в виртуале. Купить всё, не выходя из дома.
— Знаете, я много думал, пока находился в больнице, — сказал он наконец.
Чернышёв поощрил:
— Если это связано с нашей терапией, расскажите.
Горин глотнул коньяка.
— Я получил то, что хотел.
— Рад это слышать.
— Хочу продолжить наши сеансы. Однако с одним условием.
Чернышёв удивлённо вскинул брови.
— Слушаю вас внимательно, Александр.
— Мне хочется всё повторить. Только на этот раз, чтобы вы ввели в настройки для меня чувство страха.
Чернышёв откинулся в кресле и вперил в собеседника вопросительный взгляд.
— Я вас не понимаю. Вы же хотели себе доказать, что вы — человек. Но теперь-то что? Неужели захотели снова стать бездушным ботом?
Горин покачал головой.
— Как раз об этом я и думал. Я познал страх. Но теперь хочу через него перешагнуть. Так что сначала нужно привыкнуть — тогда будет легче забыть про него.
Чернышёв хмыкнул.
— Ладно, мы можем пожертвовать правилами. Но зачем это вам?
«Хотя какая, в сущности, разница, — мелькнула у него мысль, — лишь бы деньги платил».
Горин залпом допил коньяк и теперь смаковал послевкусие.
— Мне есть, что терять. И я не отношу себя к верующим. Но я считаю, что человек, в полном смысле слова, должен не только осознавать страх смерти, но и — осознав, перестать бояться. Первый этап я прошёл. Теперь — следующий шаг. Я хочу — преодолеть свои лимиты. Понимаете?
— Что ж, думаю, мы договоримся, — кивнул Чернышёв. — Ещё коньяка?
Он подумал, что за это дополнение к терапии счёт можно выставить больший, чем обычно. В конце концов, становление человеком это тоже товар. Надо продать его подороже.
Сергей Хортин
ПОДАРИ МНЕ НЕМНОГО СЧАСТЬЯ
Институт человека
Они добрались до берега озера уже поздно, на закате. Усталый кроссовер проломился сквозь последнюю стену высокой сухой травы, покатился по цветным камням вдоль линии на границе воды и песка и остановился, лишнюю секунду пожужжав затухающим сердцем водородного двигателя.
Элли выскочила из машины первой, подбежала к воде, присела, окунув в прозрачное, отражающее небо зеркало маленькие ладони. Ник смотрел на неё, не спеша выходить из машины. Отдал бортовому компьютеру последние указания — не хотелось бы, чтобы, как в прошлый раз, кроссовер оказался утром с наполовину разряженными топливными аккумуляторами из-за недоработок программного обеспечения… Вышел, выгрузил припасы.
Машина сама запустила двигатель, сама, очень аккуратно, на крошечном пятачке пляжа, развернулась и покатила за холм, с глаз долой. Спряталась, чтобы не портить своим ультраурбанистичным видом хозяевам ощущение единства с дикой природой.
Ник поставил двухместную палатку за минуту, ещё пять минут ушли на обустройство лагеря. Топливо для костра тоже нашлось быстро, совсем рядом ветром навалило сухостоя, и скоро он уже сидел на складном стуле, подбрасывая в пламя сухие сучья, всё поглядывая на Элли.
Девушка оделась по-походному, в красивую куртку в стиле милитари, в джинсы. Она сидела сейчас полу-боком к нему, волосы были распущены рыжей волной, и лишь синий кабель нейроинтерфейса, проглядывающий сквозь прядь у виска, напоминал о том, что где-то там, в сотне километров к востоку, остался большой город. Элли бросала камешки, и они, отскакивая по нескольку раз от водной поверхности, на очередном ударе всё же тонули, а в стороны от каждой точки касания разбегались аккуратные, ровные круги, накладывались друг на друга, доходили, уже ослабшие, до берега, натык