26
У станции метро «Кардинал-Лемуан» я встретил Шерлока. Он оторвался от чтения «Фигаро» и смерил меня грозным взором. Правдоподобного оправдания я придумать не успел.
— Почему вы не на математике, Марини?
— У меня очень болит спина, мсье, я поеду в больницу «Кошен».
— Хорошо, дружок, я вас провожу.
— Это может занять много времени.
— Будем надеяться на лучшее. Принесите записку от родителей. Кстати, туда удобнее добираться на двадцать седьмом автобусе, а не на метро. Получится быстрее.
Он не ушел, пока я не сел в автобус. Когда я оказался на месте встречи, Франка еще не было. Два призывника играли в настольный футбол и ужасно веселились. Я положил монету в блюдце и встал на позицию.
— Один играешь? — спросил тот, что постарше.
— Ты против?
Я не играл три недели, но чувствовал прилив сил и какой-то новой, незнакомой энергии и, по примеру Сами, пустил в ход все средства и приемы. Я был профессионалом и «делал» соперников как хотел. Шарики щелкали в благоговейной тишине. Я выиграл семь партий подряд, не удостоив соперников даже взглядом, и почувствовал, что начал уставать. Кто-то положил мне руку на плечо, я обернулся и увидел стриженного под ноль Франка.
— Здо́рово натренировался.
Мы сели на террасе. Было без четверти четыре. Франк поставил сумку на пол и сделал заказ:
— Кружку пива и лимонад с белым вином.
— У тебя голова как коленка.
— Ничего, волосы отрастут.
— Папа сейчас придет. Ты знаешь, куда тебя пошлют?
— Военная тайна. Никто ничего не знает. Можем оказаться в Алжире, Джибути или Берлине. Думаю, это будет Алжир. Там нужны унтер-офицеры.
— Сообщишь мне свой адрес?
Франк ответил не сразу.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу, чтобы мама знала, где я. Пуповина перерезана.
— Ты пообещал написать Сесиль.
— Как у нее дела?
— Хочешь узнать новости — позвони!
— Прошу тебя, Мишель, не вредничай. Чем она занимается? Вернулась на факультет? Как ее работа об Арагоне?
— Она хочет все бросить.
— Это еще почему?
— А ты не в курсе? Сесиль несчастна и растеряна, не знает, что делать. Думает перейти на психфак.
— Что за бред? Она может получить диплом и преподавать литературу или языкознание. Психологу работу найти труднее. Нужно ее вразумить.
— Вот сам этим и займись. Меня она слушать не хочет.
Франк жутко разозлился. Он сидел, опустив голову, и нервно барабанил пальцами по столу:
— Я напишу Пьеру, пусть вмешается.
— Ты знаешь, где он?
— В Сук-Ахрасе. Психология — не ее конек.
— Когда будет писать Сесиль, пусть ни в коем случае не упоминает ни тебя, ни меня. Сесиль стала очень уязвимой и обидчивой, чужие советы дико ее раздражают.
— Вы подружились? Она… доверилась тебе?
— Сесиль больше не хочет о тебе слышать. И не спрашивай, как у нее дела.
— Ты должен о ней позаботиться.
— Не беспокойся. Ей никто не нужен.
— У нас с Сесиль общие взгляды. Она часто высказывается даже более радикально. Как Пьер. Война долго не продлится. Де Голль избавится от Алжира. Я скоро вернусь, и мы объяснимся. Сесиль будет мной гордиться. Между нами далеко не все кончено.
— Ты ее бросил, и этого она никогда тебе не простит. Если бы тебе хватило духу поговорить с ней, она бы поняла. А ты ударил в спину, как подлый трус. Сесиль вычеркнула тебя из своей жизни, не надейся, что она станет ждать.
— Извини, Мишель, но в женщинах ты не разбираешься. Они переменчивы, как погода весной. Сейчас Сесиль в ярости. Посмотрим, что будет, когда я вернусь.
Франк взглянул на часы:
— Шестнадцать двадцать пять. Ты правда предупредил папу?
— Он придет.
— Я должен быть на месте ровно в пять.
Франк попросил повторить заказ и предложил мне сигарету из своей пачки «Житан».
— Я не курю. Можно тебя спросить?
Франк не ответил, и я воспринял молчание как согласие:
— Зачем ты туда едешь? Они хотят независимости, исход борьбы предрешен.
— Ошибаешься. Партия проиграна, если соглашаешься вести ее на условиях противника. Не хочу об этом говорить.
— Как ты можешь так с нами поступать?
Франк молчал, подбирая слова: может, не знал, как сформулировать ответ, или вообще не хотел говорить на эту тему.
— Как ты понимаешь слово «революция»?
— Хочешь стать революционером?
— Нет времени объяснять. Нам никогда не удастся сделать равными богатых и бедных, так что каждый решает для себя один-единственный вопрос: на чьей ты стороне? В наше время невозможны мир, согласие, движение вперед, диалог и общественный прогресс. Пора действовать.
— Можно действовать постепенно, пытаться прийти к согласию и пониманию.
— Уважение придумали буржуа, так им проще добиваться своих целей. Пролетариев не уважает никто.
— Ты собираешься сражаться за интересы людей, которые плевать на все это хотели.
— Мир меняется. Народ устал. И не только во Франции — повсюду. Третья мировая война уже началась. На сей раз мы никому не позволим украсть у нас победу.
— Ты бредишь или принимаешь желаемое за действительное: бо́льшая часть народа не на твоей стороне.
— Мы с тобой по-разному мыслим, так что спор бесполезен.
Между нами выросла стена. Как я мог этого не заметить? Мы сидели, не зная, что еще сказать. Открылась дверь, лицо Франка просияло, и я обернулся: это был Ришар с большой сумкой на плече.
— Я больше не могу ждать, — бросил Франк, заплатил по счету, и мы отправились в Венсенский форт.
Призывников пропускали внутрь по повестке. Я искал глазами папу, но вокруг были только незнакомые лица. Мы дошли до подъемного моста и остановились.
— Должно быть, что-то случилось.
— Ничего не поделаешь, Мишель.
Он взял меня за плечи, прижал к себе, мы похлопали друг друга по спине, и ритуал прощания закончился.
— Береги себя.
Франк подхватил с земли сумку, и они с Ришаром подошли к дежурному. Тот проверил повестки и пропустил их через турникет. Франк не оглянулся. Мои часы показывали ровно пять. У меня защипало глаза, и я отвернулся.
У входа резко затормозило такси, из него вылез взбешенный папа, кинул в окно стофранковую купюру и рявкнул на шофера:
— Не умеешь водить, бери уроки! Впервые вижу такого болвана!
Отчитав бедолагу, папа кинулся ко мне:
— Где Франк? Неужели еще не пришел?
— Он уже внутри, папа.
Отец поднял голову и посмотрел на грозный черный форт:
— Не может быть!
— Почему ты опоздал?
— Чертова машина сломалась. Сцепление полетело. На выезде из Версаля. Дерьмовая тачка! Поди найди такси среди леса! Я голосовал — никто не остановился, прошел десять километров, и нате вам — такси! Водитель — размазня, не разгонялся выше сорока, тормозил на желтый! Думал, удавлю его!
Не дав мне ничего сказать, папа шагнул на подъемный мост. Я потащился следом. Он подошел к дежурному, но тот сказал, что поставлен проверять повестки новобранцев и может только вызвать дежурного офицера. Минут через пять он вернулся в сопровождении здоровяка, смахивавшего на Шери-Биби.[99] Папа попытался объяснить, что случилось, но выбрал неверный подход: начал с визита в магазин в Версале — выгодное дельце, хоть и дороговато! — потом рассказал историю с машиной — вообразите, это чудо техники пукнуло и заглохло в лесу Марли! — и описал неумеху-шофера — уж если не везет, так не везет! На этом месте «Шери-Биби» остановил его, чтобы пропустить трех новобранцев:
— Вы мешаете нам нести службу.
— Я здесь из-за сына.
— Где он?
— Уже вошел. Я просто хочу обнять его на прощание.
— Обнять?.. Дело сделано, мсье, покиньте мостик.
— Я прошу всего пять минут.
— Вы находитесь на территории воинской части, уходите.
— Пять минут. Хода войны они не изменят.
— Никакой войны нет. Если не уйдете, вызову военную полицию и вас задержат.
— За что, скажите на милость?
— За то, что мешаете нам принимать рекрутов. Убирайтесь!
Я потянул папу за рукав, и мы ретировались на тротуар.
— Чертов тупица! — выругался папа. — Если все остальные не лучше, армии придется туго.
Сержант смотрел на нас сверху, папа вызывающе улыбался, но пронять солдафона не мог. Начался ливень, вояка отступил под козырек будки и насмешливо ухмыльнулся. Толпа рассосалась, а мы, двое одиноких тужил, стояли и мокли под дождем.
— Он ни за что не пустит нас к Франку, папа.
— Почему он решил так поступить?
— Не знаю. Пойдем, нужно возвращаться.
Впереди была чудовищная пробка: легковушки, грузовики, автобусы издавали немыслимый, оглушающий шум. Воняло бензином и выхлопными газами. Водители сучили ногами от нетерпения, дергались, тыркались, мешая друг другу, жали на клаксоны и обменивались «любезностями». Обычный затор под обычным парижским дождем, унылым и тягучим. Мы попытались взять такси, быстро поняли, что это безнадежное дело, и прошли два километра по авеню де Пари до Венсенских ворот, двигаясь быстрее безнадежно застрявших машин. Мы вымокли, но папа никак не хотел спускаться в метро и не оставлял попыток найти свободное такси.
— Я лет пятнадцать не ездил на метро и сегодня уж точно туда не вернусь.
Такси мы в конце концов поймали, но Париж был парализован.
— С машиной буду разбираться завтра, и «ситроену» мало не покажется.
— Папа… мне нужна записка для лицея.
— Зачем?
— Для Шерлока… ну, для мсье Массона, главного надзирателя. Я соврал, что поеду в больницу. Не мог сказать, что у меня брат-коммунист… Массон за Французский Алжир.
Папа не слушал, устремив пустой взгляд на залитое дождем лобовое стекло. Я заметил, что у него двигаются губы. Он что-то невнятно бормотал, потом спросил:
— Что он тебе сказал?
— Ничего интересного.
— Мог бы меня дождаться.
— Главное — ни слова маме.
Папа кивнул, словно так ему было проще запомнить.