— Когда ты вернулся?
Франк прижал палец к губам и потянул меня под лестницу — кто-то спускался на первый этаж. Он прижал меня к ведущей в подвал двери, но шум шагов стих. Старушка с палкой достала почту из ящика и вышла на улицу. Я хотел зажечь свет, но Франк не позволил.
— Не шуми, — прошептал он. — Есть другой путь, через улицу Лаплас.
Мы пошли на свет, пробивавшийся из-под двери, и Франк скомандовал:
— Первым делом оглядись, нет ли поблизости легавых, сыщиков в штатском или каких-нибудь странных типов. Встань перед витриной булочной и посмотри направо, потом налево. У тебя есть деньги?
Я порылся в карманах и достал мелочь.
— Два франка пятьдесят сантимов. Негусто. Пройди немного вперед по улице Лаплас, остановись и жди меня. Отправимся в «Буа-Шарбон».[130]
Улица была пуста. Я не заметил ничего необычного и пошел к Политехнической школе, стараясь сохранять невозмутимый вид, чтобы не привлечь к себе внимания. Франк не отставал ни на шаг.
— Налево.
Мы зашли в бар. Хозяин играл с одним из посетителей в четыреста двадцать одно. Мы сели за дальний столик. Завсегдатаи, беседовавшие у стойки, не обратили на нас ни малейшего внимания.
— Два кофе со сливками, — сказал Франк хозяину.
Мы начали разговор только после того, как он принес заказ и отошел.
— Полиция обыскала квартиру.
— Когда?
— В сочельник.
— Быстро сработали.
— Не представляешь, что было.
— Еще как представляю. Где папа? Я уже много дней его караулю.
— Папа в Алжире.
— Что он там забыл?
— Тебя ищет. Почти месяц. Мы надеялись на дядю Мориса, но он ничего не смог узнать, и папа решил, что справится лучше. Мама не хотела его отпускать, но ты ведь знаешь — если он принял решение, то уж принял.
— Он не понимает, что творит. Там не Франция, а Дикий Запад. Нужно его предупредить, что я в Париже.
— Это будет нелегко. Нас прослушивают. И его наверняка тоже, в гостинице.
— Как вы узнали?
— Меня предупредили. Ничего, как-нибудь выкручусь.
Франк пил кофе маленькими глотками и то и дело дул в чашку, чтобы было не так горячо. Я заметил, что его пальцы пожелтели от никотина.
— Мне нужны деньги, Мишель.
— У меня с собой только сберкнижка, но, если я ее трону, мама заметит и спросит, в чем дело.
— Я жутко хочу есть. Крошки во рту не было со вчерашнего утра.
— Как это?
— Думаешь, еду в магазинах раздают бесплатно?
— Но ты же мог пойти к кому-нибудь из друзей!
— Мои друзья хотят сдать меня легавым. Я остался один и рассчитывать могу только на тебя и на папу.
Он отодвинул полу куртки, и я увидел у него за поясом рукоятку револьвера.
— Мне нечего терять.
— Ты рехнулся! Я скопил немного денег на… Не важно на что, я их тебе отдам…
— Этого не хватит! — раздраженно воскликнул он и тут же спохватился: хозяин бистро бросил в нашу сторону недовольный взгляд. — Деньги нужны, чтобы исчезнуть, и быстро, иначе меня схватят.
— Я знаю, где взять деньги, это не проблема. Есть люди, они помогут. Завтра ты все получишь. Где тебя искать?
— Не знаю. Я ночую в подвалах. Меняю место каждый вечер. Ладно, выбора все равно нет. Если добудешь деньги, не говори, что это для меня. Захочешь связаться, подашь знак — будешь держать книгу в левой руке. Если дело срочное — книга в правой. И прекрати читать на ходу! Решил закончить свои дни под колесами?
— Смешно, ты говоришь — как Сесиль. Один в один.
— Вы встречаетесь? У нее все хорошо?
— Ты правда хочешь знать?
Франк тяжело вздохнул:
— Вообще-то, нет. У тебя есть сигареты?
— Я не курю.
— Сможешь принести деньги сегодня вечером?
— Постараюсь.
— Встретимся здесь, после занятий. Если меня не будет, значит возникли проблемы, и я сам с тобой свяжусь, когда появится возможность. Главное, ничего не говори ни Сесиль, ни маме. Никому не говори. Давай деньги.
— Ты действительно кого-то убил?
Франк досадливо поморщился:
— Он был мерзавцем! И я ни о чем не жалею.
— Что случилось?
— Не хочу об этом говорить.
Я встал, положил деньги на край стола и вышел. Математику я пропустил — явно не в последний раз. Ничего не поделаешь, есть обязательства, которыми невозможно пренебречь. Фатальная неизбежность. Я выбрал обходной путь по улице Мобер и бульвару Сен-Мишель, чтобы не нарваться на Шерлока, и обогнул Люксембургский сад, где мог столкнуться с Сесиль. Придется придумать железобетонное алиби, чтобы оправдать прогул. Да, будущее наследников семьи Марини-Делоне выглядит туманным и невеселым. Я отправился к Игорю домой. В прошлом году я был там два раза, когда он решил поселиться недалеко от Вернера, на улице Анри Барбюса, в маленькой квартире на пятом этаже окнами во двор. Игорь тогда призвал на помощь добровольцев, чтобы помогли с переездом и выкрасили все в белый цвет. Я звонил минут пять и уже собирался уйти, но тут дверь открылась: на пороге стоял заспанный Игорь, в пижаме, со всклокоченными волосами.
— Который час?
— Одиннадцать…
— …утра? Проклятье! Ты совсем рехнулся! Забыл, что я работаю по ночам? Я лег в восемь, но так и не смог уснуть: придурок снизу снова устроил адский тарарам.
— У меня проблема, Игорь.
Он сощурился и потер лоб:
— Отстань, Мишель, я должен поспать.
— Большая проблема…
Он повернулся и исчез в глубине квартиры:
— Чего ждешь? Входи!
Я прошел в кухню. Игорь принял душ и появился закутанный в простыню, как римский император.
— Надеюсь — ради твоего же блага! — что проблема действительно серьезная, — буркнул он, наливая себе кофе.
7
К черту принципы, если одна маленькая таблетка способна сотворить чудо. Как только исчезла проблема со сном, к Леониду вернулась жизненная сила, он помолодел на десять лет и стал прежним Леонидом, красавцем-сердцеедом, компанейским парнем, любителем веселых посиделок, душой компании. После любой войны — а эта, последняя, была настоящей бойней — женщин в живых остается больше, чем мужчин, а холостой полковник, герой войны был завидным женихом. Но Леонид не имел никакого желания расставаться со свободой. У него было много друзей, он любил веселые сборища и праздники и, как все выжившие, торопился наверстать упущенное.
Восстановление города и разрушенных памятников шло полным ходом. На вечере по случаю начала работ в Кировском театре Леонид познакомился с Софьей Викторовной Петровой, реставратором Зимнего дворца. Трудно было представить себе двух настолько разных людей. Никто не понимал, как они могли понравиться друг другу. Они никогда не сходились во вкусах, не разделяли идей друг друга, но две вещи их объединяли: Леонида восхищало, что Соня может пить наравне с ним и не пьянеть, и они идеально подходили друг другу в постели. Через два месяца Леонид Кривошеин и Софья Петрова поженились. Чиновник в загсе и гости пришли в восторг, когда им зачитали теплую поздравительную телеграмму от Сталина. Свадьба была по-советски скромной, за столом пили водку, потом молодожены сфотографировались на фоне Медного всадника.
Леонид был военным, сугубым материалистом, сыном революции, пламенным коммунистом и никогда не сомневался в правоте партии. Соня была идеалисткой, ее семью сгубила война, друзей — власть, и она ненавидела коммунистов. Леонид был не такой, как все. Соню глубоко трогала хрупкость и уязвимость героического полковника. Он укрывался в ее объятиях от своих страхов и тревог. Соня вечно мерзла, даже летом, и Леонид согревал ее. Он засыпал только на рассвете, и она его не будила.
Наступала эра новых технологий, и Леонид хотел быть ее активным участником. После разгрома немцев Советская армия вывезла из Германии много промышленного оборудования и нескольких ученых, занимавшихся разработкой ракет «ФАУ», и теперь все советские конструкторы жаждали получить заказ на создание реактивного самолета. В конечном итоге наркомат обороны остановил свой выбор на двух конструкторских бюро. Им поручили разработать проект истребителя, способного достигать высоты 12 500 метров и летать на скорости 850 километров в час при минимальной автономной дальности 700 километров. Эти невероятные характеристики призваны были дать стране решающее преимущество в будущей — и весьма вероятной — войне против бывших союзников. Леониду предстояло сделать стратегический выбор. К кому из конструкторов обратиться? К авторитетному Яковлеву или к молодым инженерам Микояну и Гуревичу, которые располагали неограниченными средствами и возможностями? Леонид слышал много хорошего об их новом МиГе, но лично знаком с конструкторами не был, а вот Александра Яковлева знал. Он пилотировал все его самолеты, начинал войну на Як-1, а заканчивал на Як-3 — и дал конструктору немало ценных советов касательно параметров крылатых машин. Яковлев не удивился просьбе Леонида и согласился зачислить его в свой отряд летчиков-испытателей. Он показал ему прототип реактивного самолета — будущего Як-15. Леонид ничего не стал объяснять Соне, сказал только, что его переводят на работу в Москву. Соня не могла уехать из Ленинграда, Леонид ждал упреков, но она смирилась с долгой разлукой. Полковник Кривошеин улаживал последние формальности, когда ему позвонил Яковлев:
— У нас проблема, Леонид Михайлович. Я вынужден отменить нашу договоренность.
— Но почему?
— Это приказ Тимошенко. Сожалею.
У наркома обороны Тимошенко была омерзительная репутация. Ровин не советовал Леониду требовать объяснений, но тот был в ярости, решил наплевать на запрет и поехал в Москву. Маршал Тимошенко принял его и был сама любезность:
— Мы не можем позволить тебе испытывать МиГи или Яки. Это слишком опасная работа, Герой Советского Союза не должен рисковать жизнью.
— На войне я делал это каждый день.
— Из восьмидесяти пилотов твоего выпуска в живых остался только ты. Ты входишь в число пяти процентов советских солдат и офицеров, вступивших в бой с фашистами в июне тысяча девятьсот сорок первого года. Представь, что скажут, если ты разобьешься. Нужно дать дорогу молодым. И вообще, все летчики-испытатели холостяки.