— Ну… Ах да, пять миллионов. Я как раз хотел поговорить с тобой об этих деньгах.
— Ты надо мной смеешься?
— Мы могли бы обсудить это позже. Наедине.
— Немедленно!
Алжирские Делоне стали свидетелями размолвки. Мы с Жюльеттой не знали, куда деваться.
— Нет, Элен, сейчас мы говорить на эту тему не станем.
— Я жду объяснений!
— Мне нечего сказать.
— То есть как? Ты без моего ведома снимаешь с банковского счета пятьдесят тысяч франков, подделываешь мою подпись — и тебе нечего сказать?
— Мне понадобились деньги.
— Пять миллионов? Зачем?.. Ты надо мной издеваешься? Это деньги семьи. Я собиралась отдать их брату, он нуждается в моей помощи. Все исчезло!
— Я заработал эти деньги! И имел право взять их. Не смей говорить со мной в таком тоне при детях.
— Я буду говорить так, как сочту нужным. Я упрекаю тебя не за то, что ты взял деньги, а за то, что скрыл это от меня! И подделал мою подпись!
— Я все тебе верну.
— Да неужели? И как, скажи на милость? Моими же деньгами?
— Ты мне не веришь?
— Откуда мне знать, что ты не прикарманил эти деньги? Не потратил их на любовницу? Или ты проигрался? На бегах, в карты?
— Можно подумать, тебе неизвестно, чем я занят все дни напролет.
— Скажи мне правду!
— Не могу, Элен.
— Надеюсь, это не связано с Франком? Ты ведь не отдал ему наши деньги?
— Нет.
— Ты за этим ездил на север? Так я и думала. Не считай меня дурой. Ты виделся с Франком. И помог ему.
— Ничего подобного!
Мама повернулась и взглянула мне в глаза:
— Ты виделся с братом, Мишель?
Я содрогнулся. У меня зашевелились волосы, лицо залилось краской, но я не сломался. Папа не смотрел в мою сторону. Я вспомнил данное ему «слово мужчины» и понял, что оказался в ловушке. Как он тогда сказал? «Никому, что бы ни случилось».
— Нет, я его не видел, — соврал я, надеясь, что это прозвучало убедительно.
— Ты с ним говорил?
— Я бы не стал скрывать, мама.
— А ты, Жюльетта?
— Мы не видели Франка, клянусь тебе.
Мама бросила на отца недобрый взгляд:
— Раз так, тебе придется объясниться. Ты меня знаешь, Поль, я никогда не отступаюсь. Это тебе с рук не сойдет, уж ты мне поверь!
Папа надел пиджак и ушел. Утром, когда мы встали, его не было. Больше разговор о бонах Казначейства не заходил. Я так и не узнал, на что пошли деньги, и мог только предполагать, что такова была цена спасения Франка.
Мама заявила, что никакие партизаны не заставят ее изменить распорядок нашей жизни. Все обычаи и планы останутся в силе. Мы поедем в отпуск в Перро-Гирек в августе, как делаем каждый год. Я много раз звонил Сесиль, но так и не дозвонился. Я пошел к ней домой, и консьержка сообщила, что Сесиль не возвращалась и она не знает, куда уехала девушка.
В тот момент, когда мы сносили вещи вниз, явился жандарм и сообщил, что папу вызывают в префектуру. Два инспектора снова и снова задавали ему одни и те же вопросы. Почему он вернулся во Францию? Почему не отправился в Танжер? Ваш сын в Марокко? Дипломатичным папа быть не умел и заявил, что «имеет в виду» и их самих, и всю французскую армию. Его продержали двое суток, и нам пришлось отложить отъезд.
На следующий день после приезда в Бретань папа заявил, что ему нужно работать и он возвращается в Париж. Мы целый месяц мокли под дождем и мерзли под ледяным шквалистым ветром. Из-за непогоды нельзя было ни купаться, ни загорать, ни даже гулять по «тропе таможенников», не рискуя свернуть шею. Мы смотрели в окно на дождь. Играли в «Монополию». В шахматы алжирские Делоне играть не умели. Они обожали покупать дома и отели. Я неоднократно и безуспешно звонил Сесиль.
Вернулся папа и увез нас в Париж раньше обычного. Школьные документы кузенов сгорели во время пожара в лицее Бюжо, и им пришлось держать экзамен в лицей Генриха IV. Они провалились, — должно быть, акцент сослужил им дурную службу. Я не отказал себе в удовольствии съязвить на этот счет и сбить с них спесь. Дедушка Филипп попытался подключить свои связи, но у него ничего не вышло. Луиза решила записать сыновей в лицей Станисласа — у этого учебного заведения была превосходная репутация, — но у Мориса не хватило денег. В лицеях Монтеня и Бюффона кузены тоже не прошли испытания и в результате оказались в Шарлемане, куда репатриантов брали без экзаменов.
Пятнадцатого сентября позвонила Сесиль. Мы не разговаривали ровно два месяца.
— Ну наконец-то! Я заходил к тебе. Консьержка не сказала?
— Нам нужно увидеться, Мишель.
— Давай завтра в Люксембургском саду.
— Мы должны встретиться немедленно.
— Я натаскиваю алжирских кузенов. Их не взяли в мой лицей. Они совсем серые.
— Говорю тебе, дело срочное.
— Что, и один день подождать нельзя?
— Нет!
Полчаса спустя я звонил в дверь ее квартиры. Сесиль открыла, и я сразу увидел, что она изменилась. На ней был длинный свитер Пьера и юбка. Я никогда раньше не видел Сесиль в юбке. Косая челка закрывала лоб, темные волосы падали на плечи, лицо было хмурым, как в плохие дни. Я сказал: «Привет, как дела?» — она не ответила, развернулась и пошла в гостиную, к столу, на котором стояла картонная коробка.
— Это личные вещи Пьера, мне их только что прислали.
Она сунула руку в коробку, вытащила пачку писем и нервным движением бросила их на стол:
— Хочешь прочесть?
Я смотрел на рассыпанные по столу конверты и ничего не понимал:
— В чем дело?
— Помнишь, я как-то спросила, не писал ли ты Пьеру о моем намерении перейти на психфак? Ты поклялся, что не делал этого.
— Я сказал тебе правду.
— Ты не писал, зато твой придурок-братец себе не отказал! Ты рассказал ему — до того, как он завербовался!
Она достала из тетрадки конверт. Я узнал почерк Франка.
— Хочешь прочту? Он проявил трогательное внимание.
— Подожди, я все тебе объясню.
— Надо же, он объяснит!
Она встала, схватила толстую пачку конвертов и швырнула мне в лицо. Я успел поймать ее.
— Я верила только тебе, а ты меня предал. Ты! Ты соврал. Все вы, Марини, одинаковы!
— Неправда.
— Ты не имел права!
— Но я…
— Убирайся!
— Я не хотел…
— Исчезни! Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!
Я вышел из квартиры, надеясь, что Сесиль меня окликнет. Не окликнула. Я вернулся к двери. Она была заперта. Все было кончено. Я не мог в это поверить.
В следующие дни я надеялся встретить Сесиль и объясниться с ней, бродил по Люксембургскому саду и в окрестностях набережной Августинцев, но она нигде не появилась. Если судить по результату, ложь — самый бесполезный и неэффективный способ решения проблем. Вранье — лучший способ нажить неприятности. Если бы я нарушил идиотское «слово мужчины», которое дал отцу, он бы меня не убил. Мама, возможно, поняла бы, что папа не мог не выручить сына из беды, и простила бы его. Скажи я Сесиль правду, она не перестала бы мне доверять. Я был похож на сорвавшегося с проволоки акробата, который ищет, за что бы ухватиться, и с ужасом понимает, что летит в пустоту.
Бабушка Жанна провела несколько месяцев в больнице, но врачи оказались бессильны, и она мирно скончалась во сне. Дедушка Энцо спал в кресле рядом с больничной койкой, но ничего не почувствовал. Папа собирался на работу, когда дед позвонил и сообщил ему печальную новость. Он рухнул на стул и разрыдался. В последний раз они виделись в Лансе в конце августа. Папа спросил, хочу ли я поехать с ним на похороны. Мама не дала мне ответить, сказав, что я не могу пропускать зачеты, и посоветовала ему объединиться с Батистом. Папа отказался звонить брату:
— Он железнодорожник и поедет поездом.
Папа немедленно отправился в Ланс, а я позвонил дедушке. Телефон не отвечал, я решил послать ему письмо и написал, что все время думаю о нем и бабушке Жанне и хотел бы сейчас быть рядом. Жюльетта подписалась, и мы отправили наше послание.
Через десять дней папа вернулся. Я спросил, как дедушка, и получил странный ответ:
— Не знаю. Но очень надеюсь, что рассудка он все-таки не лишится.
Развеяться я мог только в клубе. Четверг двадцать второго ноября стал особой датой: Кесселя избрали во Французскую академию. Не каждый день твой знакомый становится академиком. Мы знали, что Кесселя выдвинули, но были уверены в успехе его соперника Бриона[149] — слишком многие действительные члены академии были настроены против сына еврейских эмигрантов-космополитов. Мы сидели у радиоприемника и возликовали, когда ведущий объявил об избрании Кесселя. Взлетели под потолок пробки от шампанского, и начался самый грандиозный в истории «Бальто» праздник, проставились даже Жаки и папаша Маркюзо. Когда появился Кессель, на него накинулись с объятиями и поздравлениями. Пришел Сартр и тоже заказал вина для всех. Кессель чокался с каждым из присутствующих и с удовольствием выпивал.
— Мы боялись, что происки некоторых академиков помешают тебе избраться, — сказал Игорь.
— Человек способен на большее, чем сам думает, — лучезарно улыбнувшись, ответил Кессель.
Час был поздний, и я отправился домой. Потом мне рассказали, что пирушка продлилась до рассвета и папаше Маркюзо опять пришлось заказывать новые бокалы.
Каждый следующий день делал отсутствие Сесиль все более невыносимым. Леонид пытался убедить меня, что нельзя терять надежду, что я должен противостоять судьбе и ждать подходящего момента.
— Не теряй надежды, — говорил он. — Она будет не первой женщиной, переменившей свое мнение.
— Как мне ни жаль, я с тобой не согласен, — перебил его Игорь. — Не следует себя обманывать. Они всегда стоят на своем, когда речь идет о важных вещах.
— Неправда! — воскликнул Леонид.