— Не хочешь сыграть в шахматы?
— Я занят, разве не видишь?
— Мы могли бы поговорить.
— Мне твоя помощь без надобности. Займись лучше собственными детьми!
— То, что ты сейчас сказал, подло и жестоко.
Игорь ушел в клуб. Щеки у меня горели — то ли от ярости, то ли от стыда, бог весть, — и я выместил злость на соперниках. Мы выиграли десять партий подряд, взмокли, смертельно устали, но ушли непобежденными. Папаша Маркюзо налил нам пива с лимонадом, и Сами с Жаки принялись поносить невнятную стратегию «Стад де Реймс». Я слушал вполуха.
— Что думаешь, Мишель?
— Проблема серьезная, что и говорить.
— Или их подкупили.
— Кто?
— Поди знай.
Сидевший рядом с нами строительный рабочий был уверен, что во всем виноват мадридский «Реал». Они с папашей Маркюзо — тот готовил свои знаменитые сандвичи — затеяли жаркий спор. Хозяин «Бальто» обвинял во всем футболистов «Стад»:
— Они полное ничтожество! «Рейсинг» снова их сделал.
Я не мог принять участие в этой жаркой словесной схватке и решил проглядеть страницу комиксов во «Франс суар», но совершил трагическую ошибку — прочел свой гороскоп и выяснил, что ничего хорошего звезды мне не сулят. Родись я на день раньше, меня ждало бы счастье и покой. Увы… Папаша Маркюзо угостил нас домашней колбасой, которую прислал его кузен из Обрака, — она оказалась восхитительно вкусной, — сделал себе огромный бутерброд и налил стакан бордо. Они принялись травить байки — устроили этакий конкурс анекдотов. Наградой победителю был смех товарищей.
— А вот этот знаешь? — спросил приятель Сами. — Священник гуляет по африканской саванне и сталкивается нос к носу со свирепым львом. «Господи, сделай так, чтобы этот лев мыслил как христианин!» — молит кюре. «Господи, благослови мой обед!» — просит лев.
Все дружно рассмеялись, потом смех перешел в безумный хохот. Мы ржали до слез, я согнулся пополам, кто-то навалился на меня, и тут раздались крики. Я выпрямился и увидел, что Альбер Маркюзо схватился правой рукой за грудь, а левой пытается расстегнуть воротничок рубашки. Альбер дышал трудно, со всхлипами, жестокая судорога свела его челюсть. Лицо мгновенно побагровело, голова затряслась, и он рухнул на пол. Стоявший за прилавком Жаки попытался поднять своего патрона, но ему это оказалось не под силу — в Альбере было килограммов сто веса, не меньше. Из кухни выскочила Мадлен. Увидев, что случилось, она запаниковала и впала в истерику. Альбер икнул, в горле у него странно забулькало. Мы кинулись на помощь, но только мешали друг другу в тесном закутке за стойкой. Сами подхватил Альбера за подмышки и потащил в зал, отпихивая всех, кто теснился вокруг. Никто не понимал, что происходит, и не знал, что делать. Альбер хрипел. Его грудь поднималась и опускалась неровными толчками.
— Беги за доктором! — крикнула Мадлен Жаки.
Альберу не хватало воздуха. Сами безуспешно пытался сорвать с его шеи бабочку, я схватил кухонный нож, одним движением разрезал атласную ткань и кинулся в клуб, где, как обычно, царила тишина и покой.
— Игорь, сюда, скорее! У папаши Маркюзо сердечный приступ!
Игорь и Леонид побежали в зал. Игорь опустился на колени рядом с Альбером и попытался нащупать пульс у него на шее.
— Вызывайте «скорую»! — приказал Леонид. — Отойдите, дайте ему дышать и заткнитесь, наконец!
Он подкрепил свои слова энергичным жестом, оттолкнув сгрудившихся вокруг Альбера посетителей. Мадлен держала мужа за руку и повторяла:
— Не волнуйся, дорогой, все будет хорошо.
Игорь начал массаж сердца. Он дважды с силой надавливал на грудь чуть выше солнечного сплетения, делал перерыв и продолжал. Тело Альбера дернулось, Игорь откинул ему голову назад, зажал ноздри и, придерживая подбородок, стал делать искусственное дыхание «рот в рот». Мы теснились вокруг, на лицах читался испуг, недоумение и боль. Расставив руки, Леонид не давал никому подойти ближе. Я был уверен, что Игорь спасет Альбера. Он вдувал воздух в легкие пациента, и грудь папаши Маркюзо едва заметно вздымалась. Так продолжалось минут десять, после чего Игорь снова попытался нащупать пульс, наклонился, приложил ухо, потом щеку к губам Альбера, выпрямился и с безнадежным видом покачал головой:
— Кончено.
Мадлен все гладила и гладила мужа по лицу, прижимала его к себе и шептала:
— Все будет хорошо. Сейчас приедет «скорая». Тебе помогут.
— Мы больше ничего не можем для него сделать, Мадлен.
— Нет, Игорь, нет! Где же врач?
— Он совсем не страдал, ему не было больно, пусть тебя это утешает. Альбер даже не успел ничего понять.
Мадлен протянула дрожащую руку и закрыла мужу глаза. Игорь и Леонид помогли ей подняться, она упала к ним в объятия и зарыдала.
Кое-кто из клиентов воспользовался сумятицей и сбежал не заплатив. Обычная история в парижских бистро: стоит хозяину отвернуться от кассы, и деньги исчезают так же быстро, как его друзья.
В среду «Бальто» было закрыто. В этот день Альбера Маркюзо похоронили в его родном Сен-Флуре. Он был самым хитрым и ловким человеком из всех, кого я знал. Альбер много пил и ел, выкуривал пачку кукурузных «Житан»[187] и никогда не то что спортом не занимался — зарядку не делал. Он обожал свое ремесло и всю жизнь трудился как каторжный. Если дела шли хорошо, Альбер похлопывал себя по толстому животу и восклицал: «Вот они, денежки. Никто их у меня не отберет!» Так оно и случилось.
21
Во вторник второго июля, в день объявления результатов экзамена, настроение у меня было омерзительное. В лицей я не пошел, один из товарищей сообщил, что я получил оценку «довольно хорошо». Любой нормальный человек на моем месте скакал бы от радости и творил всяческие глупости. Мне было плевать. Я уже две недели не имел никаких известий от Камиллы. Ни телефонного звонка, ни письма, ни свидания. Я ждал, что она объявится после экзамена и мы сможем провести время вместе. Каждый день разлуки все больше отдалял нас друг от друга. Я до изнеможения бегал по Люксембургскому саду, а во второй половине дня отправлялся к лицею Фенелона. Там никого не было. Списки принятых и провалившихся висели на стендах. Камилла получила оценку «хорошо», она сделала свой выбор. Вечером дома мама по моему лицу решила, что я не сдал, и мне пришлось разуверять ее. Она откупорила бутылку шампанского, чтобы отпраздновать успех, но я повел себя как конченый зануда и отказался пить. Мама спросила, чем я намерен заниматься в будущем году.
— Хочу работать учителем физкультуры.
— Надеюсь, ты шутишь?
— Я серьезен, как никогда.
Зарядил бесконечный дождь. Интересно, как долго может продержаться на дистанции бегун? Пожарные, тренировавшиеся в саду, проявляли невиданное упрямство, но, если я ускорялся, оставались далеко позади. А кстати, почему бы мне не стать пожарным? Придется выяснить, нужен ли пожарному диплом? Все лучше, чем преподавать физкультуру слабакам. Я заметил Камиллу, когда пробегал мимо статуи Делакруа. Она стояла под деревом. Мы укрылись от дождя под грибком охранников.
— Я позвонила, и Жюльетта сказала, где тебя искать. Ты весь вымок.
— Люблю бегать под дождем.
— Еще она сказала, что ты решил стать учителем физкультуры. Надеюсь, это была шутка?
— Нет. Но я передумал. Решил стать пожарным.
— С ума сошел?
— Ты разве не знала, что все мальчишки мечтают стать пожарными и разъезжать на большой красной машине с сиреной? И вообще, какое тебе дело до моего будущего?
— Разве ты не рад, что сдал экзамен?
— Учти на будущее: Жюльетта способна кого угодно заговорить до смерти.
— Я была в твоем лицее, видела результаты. Рада за тебя… Мой брат не сдал.
Приговоренный к смерти стоит у столба с завязанными глазами, и вдруг… о чудо! Я понял, что почувствовал Достоевский, когда ему сообщили о помиловании. Он наверняка сделал несколько глубоких вдохов. Это так замечательно — дышать! Жаль, что люди этого не ценят. Я взмок от пота. Господи, какая же прекрасная сегодня погода! И до чего хороша Камилла.
— Значит, ему придется пересдавать?
— В Израиле. Мы завтра уезжаем.
Расстрельный взвод произвел залп. Я вздрогнул. Сколько секунд летит пуля? Почему я еще жив?
— Черт, Камилла, почему ты не хочешь остаться?
— Я не могу, Мишель.
— Твой отец сказал, что ты могла бы жить у его брата в Монтрейе.
— Он так сказал?
— Клянусь честью!
— Мой дядя живет в кибуце, на границе с Иорданией.
— Значит, он меня «сделал».
— Как тебе бисквиты моей мамы?
Я рухнул на скамейку.
— Тебе не следовало приходить, Камилла. Лучше бы я сейчас бегал.
Камилла села рядом, взяла мою руку и как-то странно посмотрела:
— Я люблю тебя, Мишель. Только тебя. Я думаю о тебе днем и ночью. Каждую минуту. Это невыносимая мука. Я так больше не могу. Я хочу жить с тобой, остаться с тобой, никогда не покидать тебя.
— Я тоже.
— Мы с тобой очень близки, понимаешь?
— Так почему ты пропала на целых две недели? Мне было ужасно плохо.
— Я писала тебе по два письма в день.
— Я не получил ни одного.
— Я их не отсылала.
— Тогда зачем вернулась?
— Это сильнее меня.
— Не уезжай, Камилла, мы что-нибудь придумаем.
— Не могу, Мишель. Мне шестнадцать. Я вынуждена последовать за родителями. Иного выхода нет. Я в ловушке.
— Я готов уехать с тобой.
— Это невозможно. Твои родители тебя не отпустят, мои не захотят взять тебя с нами в Израиль.
— Ну так давай сбежим. Все равно куда. Ты же сама предлагала. Я знаю, куда мы можем отправиться. Там никто нас не найдет.
— Погоди, Мишель. Скажи, ты меня любишь?
— К чему этот вопрос? Ты во мне сомневаешься?
— Ты будешь ждать меня, а я — тебя.
— Как долго?
— Не знаю. Долго. Мы должны выдержать испытание.
— Это будет пытка.
— Если сумеем, станем сильнее, и ничто нас не разлучит. Мы будем вместе до конца дней. Подумай сам — Израиль не на другом конце света находится. Может, удастся хоть изредка встречаться на каникулах. Согласен?