В лаборатории горела тусклая желтая лампочка.
Саша — он был в рабочем сером фартуке — склонился над групповой фотографией. Человек пятнадцать мужчин и женщин в белых халатах стояли на ступенях крыльца деревянного дома. Снимок, запечатлевший коллектив больницы Тарновского, мог быть сделан ясным июньским днем. Врачи и медсестры улыбались, у одних руки были в карманах, другие обнимали за плечо соседа, многие курили. Игорь Маркиш был третьим слева во втором ряду, на шее у него висел стетоскоп, в поднятой правой руке он держал сигарету, левой обнимал за плечо жену. Волосы Надежды развевались на ветру, она улыбалась. Саша надел на правый глаз монокуляр,[200] взял скальпель, проверил, достаточно ли он острый, и начал медленно и осторожно обводить силуэт Игоря. Надрез был тонким, почти невидимым. Закончив, он приподнял снимок и выдавил пальцем фотофигурку на доску. Потом открыл обувную коробку, достал с десяток вырезанных лиц. Отобрал пять штук, «примерил» их, поморщился — нет, не годится! — взял следующие, но ни одно не подошло. Саша убрал вырезки назад в коробку, положил фотографию на мраморную доску, сделал поперечный разрез и попробовал перегруппировать снимок. Он соскреб лишнюю ногу, смахнул кисточкой пыль и соединил две половинки фотографии. Взял кисточку потоньше, нанес клей, подул, чтобы быстрее высохло, после чего окунул третью, пухлую кисть в белую краску и замазал места разрезов. Закончив, Саша восстановил с помощью черной краски ступеньки и створку двери на заднем плане. Дело было сделано: дверь оказалась на нужном расстоянии, ступенька выглядела как новенькая, Надежда обнимала за плечо коллегу. Саша расположил подделку на стоявшем справа мольберте, установил контровой свет и несколько раз щелкнул своим «Роллейфлексом»,[201] после чего убрал в папку оригинал и ретушированный снимок. Оставалось сделать запись в реестре — пухлой книге в черной обложке, где в двух колонках содержались сведения о проведенных операциях. Он закрыл реестр и положил его на один из открытых металлических стеллажей трехметровой высоты, где хранились тысячи серых картонных папок. Каждая была аккуратно перетянута ремнем и снабжена этикеткой. Он собирался убрать на место папку с делом Игоря, когда в дверь постучали.
— Кто там?
— Яконов.
Саша впустил полковника.
— Не ждали, Александр Эмильевич?
— Вы не часто сюда приходите, Антон Николаевич. Особенно в такой час. Что-то случилось?
— А вы не догадываетесь?
— О чем?
— Речь о вашем брате.
— Вы об Игоре?
Яконов молча кивнул.
— В чем дело?
— Вы ничего не знаете?
— Мы практически не общаемся, и вам это известно.
— Его должны были арестовать, но он сбежал.
— Я не общаюсь с семьей, так что мне никто ничего не сообщил.
— Неужели?
— Мы не виделись много лет. Встретились однажды совершенно случайно, когда открывали после ремонта Кировский. Не сказали друг другу и трех слов. Он так и не простил мне, что я служу в НКВД и защищаю свою страну.
— Он сбежал! Исчез! Понимаете, что это значит?
— Я не отвечаю за брата. Мы давно прервали всяческие отношения.
— Перед арестом ему позвонили.
— Я понятия не имел, что он в списках. Кто бы мне сказал? Сами знаете, наша служба не имеет отношения к принятию решений подобного рода. Даже знай я о готовящемся аресте, не стал бы предупреждать Игоря — это не в моих интересах. Вам хорошо известна моя лояльность, Антон Николаевич.
— Медсестра, ответившая на вызов, не смогла с уверенностью сказать, мужчина звонил или женщина, но она склоняется к последнему.
— Вот видите…
— Вы могли кого-то попросить.
— Кто бы согласился на подобное поручение?
— Ваша жена.
— Моя супруга на шестом месяце беременности. Думаете, я стал бы подвергать ее такому риску? Только сумасшедший мог поступить подобным образом! Да пусть хоть всех их арестуют, меня это не касается.
— В момент звонка вас не было на рабочем месте. Теоретически вы могли звонить сами, из телефонной будки, изменив голос.
— Вы хорошо меня знаете, товарищ полковник. Если бы я собирался сделать что-то подобное, первым делом обеспечил бы себе алиби.
— И тем не менее на ваш счет возникло сомнение, а у нас это равносильно уверенности.
— Вам известна моя биография, товарищ полковник. Я работаю в органах с двадцать седьмого и не раз доказывал делом свою преданность советской власти.
— Придется сделать это еще раз, Александр Эмильевич.
— Чего ждет от меня партия?
— Вы должны выступить свидетелем на процессе по делу «врачей-убийц».
— Но я не врач…
— Вы должны подтвердить, что ваш брат и другие подсудимые, эти докторишки, были участниками заговора и планировали устранить многих ответственных работников, которые были их пациентами. Главарь преступной группы хотел отравить первого секретаря нашего обкома. Скажете, что у вас появились подозрения, вы провели собственное расследование и доложили обо всем руководству.
— Не вижу препятствий. Этот человек мне больше не брат. Я не поддерживаю отношений с предателями родины.
— Вы дадите показания? В Москве, на процессе?
— Конечно, Антон Николаевич. Разоблачать предателей — наш долг.
— Вы уверены?
— Вы сами часто говорили: мы — солдаты, мы сражаемся и исполняем приказы.
— Я доложу наверх. Абакумов считал, что вы не согласитесь. Позвоню ему завтра же утром. Он будет доволен. Ваше решение очень нам поможет. В деле не хватало доказательств. Рад, что вы все правильно восприняли. У меня просто камень с души свалился.
— Тот факт, что я — майор МВД, не сделает мои показания менее убедительными в глазах судей?
— Важно то, что вы его брат. Что даете показания добровольно. Мы вернемся к этому разговору завтра. Ах да, совсем забыл: нам вернули аэрофлотовское досье. В нем есть упущения.
Саша взял папку и внимательно прочел приложенную записку:
— Все ясно, делом занимался второй отдел. Такое не повторится. Я сам этим займусь.
— Можете не торопиться.
— Я должен исправить ошибку, допущенную нашей службой, и сделаю это немедленно.
— Хорошо, Александр Эмильевич. Если бы все относились к своим профессиональным обязанностям так же добросовестно, дела в нашей стране шли бы куда лучше, — сказал Яконов и покинул лабораторию.
По непонятной причине — возможно, вследствие путаницы, человеческой ошибки или чьей-то некомпетентности — победитель турнира по шахматам 1948 года среди сотрудников «Аэрофлота» все еще фигурировал на групповой фотографии пилотов в форме, стюардов и гражданских лиц. Он должен был исчезнуть с портрета много лет назад, но все еще стоял в первом ряду — и принимал кубок из рук руководителя авиакомпании. В записке начальника Первого отдела[202] Главного управления Гражданского воздушного флота не было информации ни о совершенном проступке, ни о наказании. Документ лишь уточнял, что победителем в действительности был сотрудник, занявший второе место. Экс-победителя следовало удалить по идеологическим соображениям. Работа предстояла сложная. Будь у Саши достаточно времени, он бы вырезал скальпелем силуэт Леонида Кривошеина и сдвинул ряд из двадцати фигур в правую сторону, но счет шел на минуты, и он поступил иначе. Обвел лицо по квадрату и попытался подобрать замену среди фотографий неизвестных, которые хранил в обувной коробке. Не найдя никого подходящего, он улыбнулся, достал партбилет, срезал свою фотографию — его сняли в фас, в форменной фуражке на голове — и вклеил ее на пустое место. Нанес кисточкой несколько мазков черной краски. Вышло анахронично, смонтировано было грубо, но этот снимок не станет ни первой, ни последней халтурной подделкой. Саша поставил красную печать на сопроводительную записку, завизировал: «Рассмотрено, начальник четвертого отдела», расписался и положил пленку на полку с надписью: «Вернуть отправителю». Снял серый халат. Вынул из ящика стола две дюжины тетрадей и блокнотов, сложил все в котомку, повесил ее на плечо, надел гимнастерку и шинель, скрыв свою ношу, взял фуражку, погасил свет и навсегда покинул лабораторию.
История с фотографией имела продолжение. Ее напечатали — по недосмотру, намеренно? — в аэрофлотовском каталоге, который раздавали участникам турнира 1952 года. Никто не задал ни единого вопроса об офицере с непроницаемым лицом и Кубком победителя — 48 в руке. Саша всего лишь хотел пошутить на прощание, это был жест отчаяния. Он и подумать не мог, что фотография будет преследовать его всю жизнь и станет причиной неиссякающей ненависти Леонида.
Париж, июль 1964-го
1
…Я не хотел уходить, не исправив ошибку. Отдай Леониду принадлежащую ему по праву фотографию. Подлинную фотографию. Скажи, что я не держу на него зла. Что на его месте вел бы себя так же. Не простил бы. Я выбрал не ту сторону…
Я оторвался от чтения Сашиного письма и достал из конверта групповую фотографию участников турнира «Аэрофлот-48» и Леонида с Кубком победителя в руке. Определить, оригинал это или отретушированный снимок, было совершенно невозможно. Ни на лицевой, ни на оборотной стороне я не нашел следов разреза и склейки.
…Я шел по бесконечным пустынным коридорам и не знал, сумею ли выбраться из «Красного Знамени». Я согласился свидетельствовать на процессе и получил отсрочку. Временную. Ненадолго. У меня не было ни малейших сомнений насчет того, что произойдет дальше. Вариантов было два, и оба сулили мне проигрыш. Откажусь давать показания — выставлю себя участником заговора. Брат виновен уже в силу факта родства. Дам показания — значит знал о заговоре, следовательно виновен. Мне было слишком хорошо известно, каким будет ход их рассуждений, и я не питал иллюзий касательно своего будущего. Они не делают различий между невиновным и виновным. После процесса я стану не нужен, и от меня избавятся. Неудобных свидетелей не судят, им пускают пулю в затылок. На месте Яконова я бы не стал рисковать. Он должен был арестовать меня и этапировать в Москву. Решетка щелкнула, я шагнул в ледяную ночь. Удача приходит к человеку только раз, Мишель. Если тебе повезло, хватай ее за хвост и держи очень крепко. Я вернулся домой, но к себе не пошел, а спустился в подвал соседа. Когда его арестовали, я оборудовал там тайник. Я забрал все, что приготовил на такой вот экстренный случай, сложил в мешок вместе с вынесенными из «Красного Знамени» материалами, которые удалось спасти, и ушел.