свое возможное прошлое, люди, которые до него доживут, бог ты мой, у настоящего нет в противоборстве подобного рода ни единого шанса, ни малейшего), да вот возьмем для примера один такой вечер, кто будет у нас в гостях? ну, понятное дело, Филип с женой, и Дуг с женой, и Клэр с мужем, и Эмили с мужем, получается восемь, плюс я и Сисили — десять, хорошее число, но не пригласить ли нам и Стива? почему мы не пригласили Стива? потому ли, что его будущее выглядит после случившегося в прошлом году не столь определенным, и я просто не могу представить себе, кем станет он в ближайшие сорок лет, или есть и другая, не столь благовидная причина, по которой я исключаю Стива из моих нехитрых фантазий? трудно сказать, все это уходит так глубоко, когда мы с Сисили пару дней назад навестили его, я ощутил в нем, по-моему, некоторую враждебность или горечь, и даже при том, что самого-то меня он ни в чем не винит, между нами возникла трещина, небольшая пропасть, если таковые существуют, впрочем, мне следует относиться к подобным вещам с оптимизмом, сегодня я полон надежд, уверен, что все сложится к лучшему, а потому, конечно, с нами будет и Стив, Стив с женой, вот и получится двенадцать, число еще даже лучшее, да, но хватит ли нам спален, чтобы всех разместить? а почему бы и нет, Иисусе Христе, речь же идет о мельнице, уж шесть-то спален мы в ней как-нибудь да устроим, так что все останутся у нас ночевать, мы просидим часов до двух ночи, а прикончив остатки вина, решим оставить уборку на завтра, и я поднимусь вместе с Сисили в нашу спальню, ту, что над самой рекой, так что мы слышим, раздеваясь, ропот текущей воды, и падаем в постель, ужасно усталые, но счастливые, такие счастливые, да и не настолько усталые, чтобы нас не влекло друг к другу, не тянуло притронуться, и дело вовсе не в том, что каждый посланный нам Богом час мы ведем себя будто кролики, в шестьдесят-то с лишком, нет, но желание не притупилось в нас, ничего подобного, начать с того, что мы все еще спим голышом (никаких пижам! никаких стариковских полосатых пижам у меня в этом возрасте не будет), и у Сисили уходит всего секунда-другая на то, чтобы усесться на меня, сегодня я тверд и готов к встрече с ней, совсем как нынешним утром, и она держит меня и вдвигает вовнутрь, в себя, да, да, совсем как нынешним утром, этим утром в спальне моего брата, именно это она и сделала, когда я поднял голову от того места меж ее ног, от Райского Места, в котором я научился столь многому, открыл так много тайн, о, Сисили, твой вкус, будет ли он все таким же, останется ли все между нами таким же по прошествии сорока лет? всегда, Сисили, всегда будь для меня новой, вот и все, о чем мы должны просить друг друга, новой, как этим утром, новой, как твое тело, которого я никогда прежде не видел, а сегодня увидел все, ты отдала мне его, твое прекрасное юное долгое белое стройное тело, когда уселась верхом на меня, а я приподнялся и стал целовать твои груди, и волосы твои упали мне на лицо, волосы, которые ты заставила меня обрезать годы тому назад, они еще у меня, о да, я не выбросил тот пакет, и этим утром твои светлые волосы упали мне на лицо, и во рту у меня оказался не только твой сосок, но и несколько волосков, а ты протянула руку и взяла меня, и потянула к себе, и втиснула внутрь, а после положила другую свою ладонь мне на щеку и привлекла мое лицо к своему, чтобы мы смогли поцеловаться, мягчайшим поцелуем, нежнейшим, ты никогда бы не поверил в такое, и ведь сколько лет я потратил в стараниях вообразить, что ощущаешь, попав внутрь женщины, но так ничего похожего измыслить и не сумел, нет, даже близко не подобрался, потому что тут не одни ощущения, не просто твоя кожа, приникающая к моей, нет, еще и твоя щедрость, податливость, с которой ты даришь мне твое тело (ну конечно, вот оно! — «Теперь мы узнали — щедрость, вот что меня возбуждает»[57]), и, постой, постой, Бенжамен, ты спешишь, спешишь к концу, продержись еще немного, я знаю, ты сможешь, не теряй этот миг, не теряй, не надо, он может никогда не вернуться, скорее, подумай о чем-то другом, ну хоть об этой строке, к примеру, строке, которую ты процитировал, откуда она? знакомая и не знакомая сразу, кажется, будто она всегда сидела у меня в голове, но я уже долгое время не думал о ней, а теперь вдруг понял, да, конечно, «Раздели это с нами», песня «Хэтфилд-энд-Норт», как она к месту, сегодня все к месту, все сходится воедино, но странно, что я так давно не слушал эту пластинку, она была самой любимой из всех, я питал к этой группе слабость с тех пор, как увидел ее в «Барбарелле», четыре уж года назад, вспомнить дату мне не составляет труда, потому что я был там всего за два дня до гибели Малкольма, и это напоминает мне о происшедшем три дня назад, в понедельник, когда я переходил кафедральную площадь, с Сисили, кстати сказать, у меня был обеденный перерыв, а она, пока не настало время вернуться в школу, это еще через неделю-другую, всегда приходит ко мне в этот час, вот мы и шли с ней по площади, держась за руки, теперь мы всегда так ходим, и прошли мимо того человека, он сидел на скамейке и что-то пил из баночки, «Анселл», по-моему, краснолицый, с большой бородой и, если честно, попахивавший, я поначалу принял его за пьянчугу, но после остановился, что-то щелкнуло у меня в голове, я оглянулся, а потом возвратился к нему, и Сисили за собой потянул, — я подошел, взглянул ему в глаза и сказал: «Вы меня не узнаете, правда?» — а он уставился на меня немного остекленевшими глазами, думаю, он часа два уже пил, и ответил: «Нет, не узнаю, а кто ты, мудила?» — и я сказал: «Вы Редж-Косячок», а он: «Кто я, мне известно, ты-то кто такой?» — и я сказал, что мы были с ним в «Барбарелле», давно, вместе с Малкольмом, и когда я назвал это имя, у него словно лампочка погасла в глазах, они потускнели, и сам он обмяк на скамейке, почти обвис, а после снова взглянул на меня и сказал: «Я помню тебя, ты мудила-тори», но только на этот раз веселья в его голосе не было, он помолчал немного, потом поднял голову и вроде как оглядел меня сверху донизу, словно мерку снимал, и сказал: «А ты с тех пор малость подрос, верно?» — я не знал, что на это ответить, я просто познакомил его с Сисили, и он очень мило пожал ей руку и сказал, вежливо и неторопливо, тщательно выговаривая каждое слово, как это иногда делают пьяницы: «Большая честь познакомиться с вами, извините меня, если я скажу что-нибудь неположенное, дело в том, что я неотесанный, дурно воспитанный мудак», а Сисили лишь рассмеялась и заверила его, что ничего дурного он не сказал, и он спросил у меня: «Ты ей про это рассказывал?» — строго говоря, ответом на его вопрос было «нет», но он, по-моему, и не ждал ответа, потому что тут же спросил, что я теперь поделываю, и когда я ответил, что работаю в банке, временно, перед Оксфордом, он рассмеялся и сказал: «Выходит, „Филантропов в драных штанах“ ты так и не прочитал», я понял, о чем он, немного обиделся и ответил: «Ну, знаете, Т. С. Элиот тоже работал в банке», — а Редж-Косячок сказал: «Ага, и тоже был мудаком», впрочем, я понимал, что он шутит, и после этого мы помолчали немного, я почти уж решил попрощаться и пойти дальше, как вдруг он спросил: «Что с твоей сестрой?» — и я рассказал ему о Лоис, как мог короче, стараясь не упоминать по возможности о пережитых ею тяжелых временах, просто сказал, что за последние несколько месяцев она окончательно поправилась, у нее даже новый друг появился, адвокат по имени Кристофер, первый ее друг со времени Малкольма, совсем не такой, диаметральная противоположность, а Редж-Косячок покивал и сказал, это хорошо, он рад за нее, однако я видел, что, напомнив ему обо всем, я расстроил его, что глаза его наполнились слезами, и он резко нагнулся, почти упал, а Сисили ухватила его за плечо и присела рядом с ним на скамейку, в сущности, она удержала его, он прислонился к ней, поднял на меня взгляд и сказал: «Это моя вина, ты знаешь, они пошли в тот паб из-за меня, если б не я, Малкольм был бы сейчас жив и женился на твоей сестре, ничего бы этого не было, они же собирались в „Лозу“, а я сказал ему, чтобы он туда не ходил, я помню наш разговор, сказал, что там полно мудил в строгих костюмчиках, во всем виноват я, это я убил его, убил», — и мне пришлось опуститься у скамьи на колени и сказать: «Нет, Редж, нет», я вообще-то не знал, как его правильнее называть, Редж или Косячок, ни то ни другое мне таким уж естественным не казалось, но я сказал: «Нет, вас винить не в чем, в таких случаях вообще некого винить, это судьба, или рок, или Бог, или еще что», и он взял себя в руки, сжал мне плечо и сказал: «Ты прав», и Сисили протянула ему бумажный платок, и он вытер лицо и повторил: «Ты прав, сынок, ты прав, это все Бог», а я ответил: «Да, это он», и Редж сказал: «Мудила он, верно?» — а я подумал о том, что он сделал с Малкольмом, что он сделал с Лоис и что сотворил в результате со всеми нами, и сказал: «Да, он такой, Редж, полный и окончательный мудак» — и рассмеялся, и Редж рассмеялся тоже, и Сисили, она не знала, чего мне стоило сказать это, не знала правды обо мне и Боге, я не рассказывал ей про то чудо, может, и расскажу когда-нибудь, но не сейчас, тем более что в моей жизни присутствуют теперь и другие чудеса — сама Сисили и то, что она дала мне почувствовать этим утром, ну вот, и мы попрощались с Реджем-Косячком, и он выпрямился, взял наши ладони и сказал: «Благослови вас Бог, — сказал он, — Бог да благословит вас обоих, мудилы», и мы ушли, и было бы хорошо, не правда ли, если бы эта наша с ним встреча была в моей жизни последней, милое такое получилось бы завершение, похоже, однако, что он большую часть своих дней проводит, сидя на кафедральной площади и попивая «Анселл», я вижу его почти в каждый мой обеденный перерыв, но, правда, не заговариваю с ним, мы просто говорим друг другу «привет» или встречаемся глазами, так что опрятненького закругления этой частной истории, увы, не предвидится, другое дело Стив, когда мы с Сисили навестили его в прошлую субботу, сразу после полудня, в нашей встрече определенно ощущалась некая завершенность, — Стив еще не вернулся с работы, и нам пришлось какое-то время просидеть с его родителями, мистером и миссис Ричарде, и, конечно, Сисили внушала им изрядную неприязнь, потому что они считали, будто это она принесла несчастье их сыну в то давнее время, когда оба они играли в «Отелло», — тогда ведь все и началось, о да, все началось тогда! — и вслед за тем у Стива произошел разрыв с Валери, девушкой, о которой мы слышали только хорошее, так что, сами понимаете, возвращения Стива мы ожидали в обстановке несколько напряженной, еще и я нервничал, отчего она вовсе не разряжалась, мы же находились в Хэндсуорте, а родители годами внушали мне мысль о том, что это такое место, куда лучше не соваться, некий мрачный, неведомым образом перенесенный в Бирмингем форпост колониальной Африки, и им удалось-таки уверить меня, что если я оставлю машину на одной из здешних улиц, то ее непременно взломают, или же, вернувшись к ней через полчаса, мы обнаружим, что стоит она на кирпичах, или еще что, должен, однако, сказать, что никаких подтверждений этих теорий я не обнаружил, не то чтобы Хэндсуорт был во всем похож на Лонгбридж, нет, разница ощущается, и дело не только в числе чернокожих на улицах, или множестве разноязычных надписей в витринах, или в непривычных продуктах, которыми торгуют в тамошних магазинах, все имеет куда более глубокие корни, да, допускаю, я здесь словно в чужой стране, и как странно думать, тут прямо-таки