материал для обвинительного заключения, я восемнадцать лет прожил с этими людьми в одном городе и ни разу с ними не соприкоснулся, ни с кем, кроме Стива, разумеется, думаю, ему пришлось нелегко, ему все это должно было казаться нереальным, сбивающим с толку — попасть в «Кинг-Уильямс» и обнаружить, что ты единственный здесь черный мальчик, что все потешаются над тобой и называют Дядей Томом, — господи, в какой все-таки дерьмовой стране мы живем, теперь я начинаю понимать это, возможно, мне действительно стоило все наши годы прислушиваться к Дугу, словом, именно по этой причине я и нервничал, нелепость какая-то, впрочем, спустя совсем недолгое время мистер и миссис Ричардс, что бы ни думали они о Сисили, повели себя очень радушно, угостили нас чаем, стали расспрашивать ее об Америке, рассказали нам о работе Стива, боюсь, серьезной она не выглядела, он работал всего-навсего в здешнем магазинчике, торгующем рыбой с жареной картошкой, впрочем, они сказали, что Стиву пришлось взяться за первую попавшуюся, чтобы оплатить следующий год учебы, поскольку сдать экзамены повышенного уровня можно, лишь поступив в шестилетний колледж, а там за учебу берут деньги, и сказали еще, что зарплату ему могут вскоре повысить, потому что магазинчик собирается расширяться, владельцы его хотят поставить в задней комнате столы и стулья — получится настоящий маленький ресторан, и тут я спросил, как называется магазинчик, и, когда они ответили, мне стало и вовсе не по себе, однако я ничего говорить не стал, а тут и Стив возвратился, магазин его закрывался в два тридцать, и он так обрадовался, увидев нас, расплылся в своей широченной улыбке, мы не виделись с ним с того кошмарного дня, последнего в терме, а Сисили он и того дольше не видел, похоже, встреча с ней была ему особенно приятна, Сисили, когда он вошел, встала и обняла его с неподдельной любовью, неподдельной нежностью, и, похоже, его это совершенно ошеломило, так уж Сисили действует на людей, они забывают, какова она, а что касается дома Стива, мы в нем засиживаться не стали, меня это порадовало, потому что он действовал на меня угнетающе, нет, там царило дружелюбие, тепло, чистота, дом наполняли чудесные, незнакомые мне запахи стряпни, однако, боюсь, теснота и бедность его подавляли меня, да, нехорошо, не правда ли, но я только тут и понял, что Стив куда как беднее всех моих друзей, и это меня смущало, смущало, что у дома его стоит принадлежащая мне машина, всего лишь двухлетней давности «мини», который родители мне, по сути дела, подарили, хоть я и отдаю им из каждой моей недельной зарплаты символическую сумму, и пока мы шли к Хэндсуорт-парку, я испытывал стыд за то, что все-то мне достается с легкостью, работа в банке, место в университете, все, а у Стива, похоже, нет сейчас почти ничего, и ведь всего лишь год назад нам казалось, будто все мы находимся в равном положении, но, возможно, это было только иллюзией, возможно, площадка, на которой мы играли, была далеко не ровной, а жизнь всегда оставалась для таких, как я, куда более легкой, подозреваю, в этом-то все и дело, ничто не меняется, ничто и не изменилось, и я могу назвать вам еще кое-что, оставшееся неизменным, — он по-прежнему любит ее, да, Стив по-прежнему любит Сисили, я понял это в тот день, в Хэндсуорт-парке, это было очевидным, во всяком случае для меня, хоть я и не стал ничего ей потом говорить, а сама она, думаю, ничего не заметила, она часто не замечает этих вещей, не потому, что обожание ближних представляется ей само собой разумеющимся, просто оно ее окружало всегда, да и отношения свои с друзьями она выстраивала на уровне близости, который ей представлялся совершенно нормальным, а большинству прочих людей — вовсе нет, поэтому ей и невдомек, что она внушает им чувства совершенно особые, вот той же Элен, в Америке, Элен явно перед ней преклонялась, отец ее играл с матерью Сисили в одном спектакле, отчего виделись они, что вполне естественно, часто, и мне в те январские дни очень нравилось проводить с ними время, господи, какой же холод тогда стоял, его я запомнил лучше всего, я и не знал никогда холода, какой бывает в январском Нью-Йорке, помню в особенности один вечер, когда мы втроем собрались пройтись от квартиры, в которой жила мать Сисили, до кинотеатра, что ли, и попросту не смогли, даже во всех наших пальто, шарфах, перчатках и шапках — холод был слишком силен, снег слишком глубок, и мы просто остановились у какого-то отеля, «Грамерси-парк», так он назывался, и зашли в бар, взяли виски, а до кино так и не добрались, просидели, выпивая, весь вечер в баре, замечательный получился вечерок, и место оказалось замечательное, там было полным-полно старых актеров, а одним из посетителей был, я мог бы поклясться в этом, Винсент Прайс,[58] он так всю ночь и просидел в одиночестве у стойки, и даже он не мог половину этого времени оторвать взгляд от Сисили, она притягивает взгляды и вечно заводит разговоры с людьми незнакомыми, а я, о да, я как зачарованный наблюдал за тем, что происходило между Сисили и Элен, за проявлениями их дружбы, Элен родом с Западного побережья, так что на ньюйоркцев нисколько не походит, так мне говорили, я ничего об Америке не знаю, но, по-видимому, между Восточным побережьем и Западным существуют большие различия, а Элен с Сисили знали друг дружку вот уже два или три месяца, то есть, если вдуматься, провели вместе времени больше, чем Сисили и я, наверное, это и объясняло их близость, впечатление собственного, только им понятного языка, к которому я доступа не имел, их собственных шуточек, фраз — дело не только в словах, были у них и свои особые взгляды, особые улыбки, я не хочу сказать, будто что-то похожее происходило в тот день в Хэндсуорт-парке между Сисили и Стивом, я говорю лишь, ну, то есть, хочу сказать, если точно, что, наверное, я в обоих случаях испытывал ревность, чувствовал, что у меня отнимают какую-то часть Сисили, нежелание делить ее с кем-то, даже понимая, что ничего, кроме дружбы, тут нет, понимая — во мне говорит жадность, стремление оставаться единоличным собственником Сисили, такой особенной, такой совершенной, что всем и каждому следует дозволять провести с ней хоть какое-то время, всем и каждому в мире, и все-таки, что уж тут отрицать, «ненависть пронзила меня, как дуга автогена», вот что я чувствовал в обоих случаях — и по отношению к Элен в отеле «Грамерси-парк» тем снежным нью-йоркским вечером, и по отношению к Стиву в Хэндсуорт-парке в ту безоблачную субботу, всего пять дней назад, хоть мне и кажется теперь, что это было давно, — как я уже говорил, в той встрече присутствовало нечто итоговое, некий оттенок «здравствуй и прощай», я понимал, что мы потеряли Стива, отдали его чему-то, как это «что-то» назвать? историей, политикой, обстоятельствами, ужасное на самом-то деле чувство, чувство, что время, проведенное нами в школе, было своего рода ослепительной ошибкой, противоречило нормальному ходу вещей, а теперь все возвращается к тому, каким ему и следует быть, Стива поставили на положенное ему место, и нам страшно не просто думать о том, что это случилось, нет, думать о том, как это случилось, если кто-то и вправду лишил его шансов сдать тот экзамен, а хуже всего, что мы так никогда и не узнаем наверняка, действительно ли Калпеппер подсыпал ему что-то в чай, отомстив за все те случаи, в которых Стив доказал свое превосходство над ним, нет, нам никогда не узнать правды об этом, как и о многом другом, и все-таки кто-то явно винит во всем Калпеппера, потому что в одну из прошлогодних ночей кто-то сжег его машину, подъехал глухой ночью к дому его родителей, разбил в машине окно и бросил внутрь бутылку с зажигательной смесью, от машины остались одни головешки, и каждый из нас, услышав об этом, начинал улыбаться, это казалось нам наименьшим из того, что он заслужил, но, опять-таки, никто же не знал, чьих рук это дело, получалось, что любая загадка порождает новые и все становится лишь более непонятным, — это как с исчезновением сестры Клэр, вот вам другой пример, не думаю, чтобы Клэр удалось хоть когда-нибудь докопаться до самого дна этой истории, так же как мне никогда не удастся точно узнать, что двигало Гардингом и увижу ли я его еще когда-нибудь, он уехал на год в Германию, даже не сказав никому из нас, какой университет избрал, он тоже теперь потерян, потерян для нас, он пошел каким-то своим непонятным, одиноким путем, однако, возвращаясь к машине Калпеппера, сам-то я подозреваю, что в истории не обошлось без Дуга, я не хочу сказать, будто именно он подобрался в полночь к машине и бросил в нее бутылку, но, возможно, он знает людей, способных такое проделать, и рассказал им всю историю, подвигнул их на это, если вы меня понимаете, впрочем, наверняка я этого знать не могу, да и откуда мне знать, наверняка мы ничего никогда не знаем, но всякий раз, как я упоминаю при нем об этом случае, Дуг просто отмалчивается или заговаривает о другом, особенно заметно это было в воскресенье, да, в воскресенье мы повидались и с Дугом, вообще то была неделя воссоединения с друзьями, он приехал из Лондона на уик-энд со своей новой девушкой, Марианной, и его переполняли рассказы о беспорядках в Саутхолле,[59] Дуг, разумеется, был там, в самой гуще событий, я начинаю думать, что такова судьба Дуга — вечно оказываться в центре происходящего, точно так же, как моя — неизменно торчать за кулисами, где бы что важное ни происходило, оставаться зрителем на представлении, в котором разыгрываются жизни других людей, зрителем, вечно убредающим куда-то в самый важный момент — уходящим на кухню за чашкой чая как раз в начале denouement, он написал об этом статью и послал ее в «НМЭ», даже не зная, опубликуют ли ее, они напечатали три или четыре рецензии Дуга, однако назвать его постоянным автором все же нельзя, так что он показал мне в воскресенье рукопись, а сегодня я обнаружил, купив, когда шел сюда с Сисили, «НМЭ», что статья его, как это ни удивительно, напечатана (в разделе «Происшествия») не целиком, как я заметил, все написанное им об отце они вырезали, и напрасно, мне кажется, это была самая трогательная часть статьи, потому что на отца его тоже набросился во время демонстрации полицейский и ударил его дубинкой по голове, и хотя удар не убил его, как бедного Блэра Пича, Дуг считает, что отец после этого изменился, изменилась сама его личность, конечно, доказать, что это связано с тем увечьем, Дуг не может, однако у отца не только появились с тех пор головные боли, мигрени, которых никогда прежде не было, ему не только стало труднее читать подолгу, нет, произошло, уверяет Дуг, и кое-что похуже, по его словам, отец лишился того, что Дуг называет волей к борьбе, поскольку в Лонгбридже, судя по всему, происходят быстрые перемены, новый председатель правления по имени Майкл Эдвардс, которого мой отец считает героем, ниспосланным Богом ради спасения компании от злонамеренных заправил профсоюза, а Дуг, похоже, — воплощением дьявола, закрывает некоторые из фабрик, вводит новые плановые задания, и Дуг говорит, что в прежние дни отец добился бы общей забастовки, а теперь просто мирится с происходящим, и это, полагает Дуг, результат удара по голове, который отец полтора года назад получил в Лондоне, куда ездил, чтобы присоединиться к пикетчикам из «Гранвик», но, по-видимому, редакция «НМЭ» сочла его рассуждения слишком спорными, не знаю, во всяком случае, она их выбросила, однако статья все равно осталась хорошей, оч