На станции «Парк культуры» зашла женщина в деловом костюме. Рядом с ней Валентина почувствовала себя документом, забытым в принтере: смятым, бледным, не до конца напечатанным. Она попыталась вытянуть спину, но юбка зацепилась за край сиденья, и вместо грациозности вышло напряжённое положение «на грани судороги».
– Сделай лицо, – подсказала Кляпа, – не как в бухгалтерии, а как в рекламе духов.
Валентина попыталась. Получилось нечто между удушенной улиткой и преподавателем труда на пенсии. Кляпа завела монолог:
– Ну что, операция «интеллектуальный доступ» провалилась ещё на стадии обёртки. Ты же не можешь быть роковой, пока у тебя под ногтями следы кекса и страх. Но ничего. У меня есть идея: встань около него с серьёзным лицом и скажи: «Иван, я думаю, у тебя баг в сердце». Если он не сбежит – это судьба.
Валентина из последних сил сдерживалась. Она уже представляла, как входит в офис, как подходит к Ивану, как срывается голос на слове «привет». В этой фантазии за её спиной обязательно смеётся принтер. Или мышь. Или охрана. Всё вокруг, кроме Ивана.
– Может, просто не делать этого? – робко подумала она.
– Может, – отозвалась Кляпа. – Но тогда придётся переселить тебя в симуляцию. В кукольный дом, где ты будешь сидеть в халате и обсуждать с подругами рецепты. И каждый раз, когда ты будешь говорить «а он мне не перезвонил», где—то на Альфе Центавра будет взрываться планета.
Валентина вздохнула. Это был тот редкий случай, когда даже вздох звучал как увольнение.
Когда поезд доехал до ее станции, Валентина вышла, вжав голову в плечи, как будто пыталась стать ниже морального давления. На эскалаторе впереди стоял мужчина в костюме. Пахло лосьоном. На секунду она представила, что тоже могла бы быть с таким. Без пледов и гантелей. Без запаха вчерашнего чая и крышек от майонеза.
– Забудь, – прошипела Кляпа. – Он пахнет банком. А ты – борьбой. У нас миссия. Он не выдержит. Он максимум справится с салфетками.
Валентина вцепилась в поручень. Было ощущение, что руки потеют не от страха, а от постоянной попытки не рухнуть. Каждая мысль ныла, как после тренажёрного зала. Сама идея о том, что сейчас ей придётся не просто быть – а быть интересной – казалась верхом театра абсурда.
– Всё будет хорошо, – пообещала себе Валентина и тут же услышала, как Кляпа ржёт:
– Это ты сейчас сказала или скачала из паблика с мотивацией? Проверь, вдруг на спине вырос лозунг: «Ты справишься, если не сдохнешь!»
Валентина зашла на работу, как в тёплую лужу после града – осторожно, с опаской и лёгкой уверенностью, что дальше только хуже.
В офис Валентина вошла, как шпион, впервые оказавшийся в толпе без инструкции. Сумочка болталась на локте, рука дрожала, сердце билось не от волнения, а от осознания собственной нелепости. Иван сидел на привычном месте – в наушниках, с кружкой и сосредоточенным взглядом, будто вёл переговоры с вселенной через строку кода. Валентина подошла к его столу с решимостью человека, у которого выбора нет, но есть кофе.
– Привет… Я тут… принесла… – голос предательски задрожал. Она поставила чашку, тут же задела рукой край стола, кофе плеснулось на подставку под мышку и мигом стало выглядеть как сцена преступления.
– Ой… извини, – пробормотала Валентина. – Я… я просто… кофеин делает нас ближе к Богу.
Иван оторвал взгляд от монитора. Посмотрел. Не с интересом, не с раздражением, а с тем выражением, каким обычно смотрят на тостер, который внезапно начал петь. Он вежливо кивнул, поблагодарил и потянулся за салфеткой.
Валентина осталась стоять, как пакет, не доехавший до мусорки. Надо было уходить, но ноги не слушались. В голове Кляпа уже включила голос инструкторши по флирту, но на уровне для начинающих:
– Сейчас главное – закрепить контакт. Шутка, взгляд, касание. Всё в пределах этики. Но с флюидом. Фронтальное внедрение флюида. Давай.
– Ты, наверное, такой… – начала Валентина и сразу пожалела. – Ну, обвешанный вирусами?
Иван слегка отодвинулся, будто его физически оттолкнула сила смысла. Он кивнул, пожал плечами и что—то пробормотал в стиле «угу». Валентина кивала в ответ – ритмично, как игрушечная собачка в машине. Шея затекала, щеки горели.
– Пора касаться, – подсказала Кляпа. – У него рука. У тебя рука. Делай мостик. Хватит быть станцией без контакта.
Она дотянулась до плеча Ивана. Осторожно. Будто трогала горячую сковородку. Он обернулся. Она уже трогала его за локоть. Потом – за запястье. В какой—то момент она почувствовала, что превратилась в странного массажиста, который ищет точки давления, но находит только неловкость.
– А ты с кем живёшь? – вырвалось из неё. Почти шёпотом.
– С котом, – сказал Иван ровным голосом, не проявляя ни удивления, ни интереса, как будто этот вопрос был для него таким же обычным, как прогноз погоды.
– Мальчик или девочка?
– Мальчик.
– А… как кот относится к женщинам?
Возникла неловкая пауза, за которой последовало внутреннее короткое замыкание в голове Валентины, словно её сознание одновременно вспыхнуло и обрушилось, не выдержав абсурдности момента.
– Нейтрально.
Кляпа шипела:
– Ты как стажер ГРУ, только без подготовки. Следующий вопрос – про любимую позу в шахматах. Или спроси, как он относится к теории привязанности. Господи, ну не так. Хотя бы не взрывайся.
Валентина чувствовала, как под ней рассыпается всё – пол, самооценка, здравый смысл. Иван сидел как человек, который хочет быть вежливым, но не уверен, нужно ли спасать собеседника или звать специалиста. В его взгляде читалась забота. Но не такая, как у мужчины к женщине. А такая, как у библиотекаря к сломанной лампе: не трогай, пусть стоит.
Она продолжала говорить. Руки жили своей жизнью, жестикулируя то ли радостно, то ли в панике. Кляпа скомандовала:
– Держи дистанцию, но не как в ковид. Ближе, чем друг. Дальше, чем заноза. Примерно в зоне «смущающе интимной корпоративности».
С каждым движением тело Ивана напрягалось. Он не отстранялся, но и не сближался. Он не флиртовал, он выдерживал. А Валентина уже не соблазняла – она дрейфовала. Как бумажный кораблик по офисной канализации, уносимый потоком стыда и испорченных фраз.
– Ты же понимаешь, – шептала Кляпа, – ты сейчас как женщина, у которой горит срок годности. Через три дня начнёшь клеить объявления: «Отдамся в хорошие руки, срочно». Со скидкой. С доплатой. С рекомендацией от участкового.
И в этот момент Валентина поняла: если бы кто—то сейчас подошёл, вручил ей грамоту за самую странную попытку сближения в истории человечества, она бы даже не удивилась. Она бы просто извинилась и подписала. Возможно, с девичьей фамилией. Или псевдонимом. И тихо растворилась бы в кондиционированном воздухе.
На лестничной клетке было прохладно и тихо, пахло табачным пеплом, чужими куртками и чем—то вечным, вроде бетона и безысходности. Иван стоял у окна, прислонившись к перилам, в одной руке держал термос, в другой – зажигалку, которую щёлкал с регулярностью автоматического дозатора. В наушниках играло что—то безмелодичное, скорее ритмичное, чем музыкальное. Вид у него был такой, будто он просто решил сделать паузу между собой и остальным человечеством.
Валентина шла к нему, как разведчик без карты. В голове шуршали мысли, как тревожный поток новостей. Каждая из них – катастрофа, но с заголовком в стиле «действуй, пока не поздно». Кляпа, в отличие от неё, была спокойна. Даже слишком.
– Дави харизмой, – подбодрила она. – Или хотя бы грудью. Хотя нет, не грудью. Просто дыши. Но сексуально.
Подойдя ближе, Валентина попыталась небрежно облокотиться о стену. В теории это должно было выглядеть как жест уверенной женщины, слегка уставшей от внимания. На деле она промахнулась, ударилась локтем об угол и выдохнула так, будто у неё из груди вырвали квартальный отчёт. Иван снял один наушник и посмотрел на неё, не удивлённо, а скорее с дежурной вежливостью человека, которого снова отвлекли от покоя.
– Ты часто здесь… э-э-э… куришь? – спросила Валентина, стараясь выглядеть заинтересованной, но вышло скорее как собеседница из передачи «Культура и дым».
– Ну, когда код компилируется долго, – ответил Иван, сделав глоток из термоса.
– Класс… люблю дым. Он как бы символ эфемерности и… тьмы.
Кляпа застонала, как театральный критик после третьей пьесы про абсурд.
– Ты только что сравнила его с фабричным выхлопом. Молодец, философ. Ещё пару таких ходов – и он испарится без следа, как аммиак.
Валентина сделала шаг ближе. Её тянуло не логикой, а нервной инерцией – как магнитом к утюгу, включённому в розетку отчаяния. Иван отступил на полшага, не резко, но как будто очерчивая границу. Валентина замерла, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, но выдохнула и, собрав последние остатки смелости, задала вопрос.
– Ты вообще, ну, в смысле… как ты относишься к… отношениям?
Вопрос прозвучал так, будто она предлагает поучаствовать в рискованной экспедиции с непредсказуемым маршрутом. Иван приподнял бровь, чуть нахмурился, взгляд стал внимательным, почти сочувствующим. Он молча снял второй наушник, будто специально, чтобы ничего не мешало услышать – и ответить.
– Валя, – сказал он мягко, без укоров, но и без обнадёживания. – Я вообще—то… другой… Но спасибо, это правда очень мило.
Тишина рухнула между ними, как декорация в плохо поставленной пьесе. Даже зажигалка, до этого щёлкавшая как метроном, застыла в его пальцах. Воздух вокруг стал плотным, как одеяло, которым накрыли стыд. Внутри Валентины что—то тихо треснуло, как тонкий лёд под сапогом – незаметно, но безвозвратно. Словно целая система оправданий, фантазий и надежд распалась, оставив её стоять в бетонной пустоте, без плана и без роли.
Тело Валентины окаменело, будто каждое слово Ивана проникло внутрь и застыло там цементом. В голове зашумело от унижения и абсурда ситуации, а по позвоночнику медленно сползало ледяное, острое чувство полного краха. Она смотрела на Ивана, пытаясь улыбнуться, но губы только вздрагивали, как при замыкании нервных окончаний. В груди расплывалось знакомое, старое чувство отторжения, словно она снова оказалась за школьной партой, где мальчики перешёптывались за её спиной, а девочки смотрели с жалостью, смешанной с брезгливостью.