Артемий кивнул.
– Готова?
– Нет, – ответила Валя. – Но в этом, кажется, и суть самурайства.
Комната в этот момент напоминала одновременно детскую, клуб по интересам и тематический притон для взрослых, не определившихся с возрастом. На полу лежал плюшевый Марио, на спинке кресла – накидка с покемоном, а из ящика стола торчал журнал «Мистика и сила».
Валя сделала вдох. Потом ещё один. А затем – шаг вперёд. В будущее. Или в эпизод, который потом назовёт: «Кошмар в стиле аниме».
Он протянул руку к выключателю, но на полпути остановился, будто решил, что будет эффектнее, если свет останется. В полумраке светового меча, переливающегося зелёным флуоресцентным свечением, Артемий напоминал персонажа компьютерной игры, у которого все характеристики – «энтузиазм», а графа «стыд» отсутствует по умолчанию.
– Я не спешу, – произнёс он, подходя ближе. – Мы можем двигаться в ритме твоей энергетической готовности.
– А если у меня энергетическая аллергия? – спросила Валя, стоя, как застенчивая монахиня в секс—шопе.
Артемий принял эту фразу за флирт. Он мягко снял жилет цвета кислотного лайма и аккуратно повесил его на пластиковый манекен, у которого вместо головы был гелиевый шарик с нарисованной мордой лиса. Под жилетом оказался лонгслив с надписью на грудной клетке: «Ninja inside».
– Это дизайнерская работа. Лимитированная серия. Только в семи странах – и у меня, – с гордостью сообщил он.
Валя кивнула и постаралась не засмеяться.
Следующим слоем пошёл термобельевой топ цвета «сочный баклажан», украшенный вышивкой с персонажами, похожими одновременно на самураев и милых кексиков. Артемий снимал его с торжественностью, будто отдавал дань богам своего рода. Мышцы у него были скромные, почти условные, но уверенность – как у борца сумо в отпуске.
Затем – штаны. Они были плюшевые. Нет, не велюровые, не домашние, а именно плюшевые – с принтом в виде панд с мечами и надписями по—французски: «L’art du combat et du câlin». Искусство битвы и объятий. На поясе резинка с бантом. Розовым.
Когда штаны сползли, настал кульминационный момент.
– Вау, – только и смогла сказать Валя.
Трусы были… особенные. Хлопок, широкая посадка, рисунок в виде зорких глаз лисы, повторённый по всей поверхности. Спереди – надпись: «Guardian of the Temple». Сзади – «Do not disturb. Fox at work».
– Подарок на день рождения от моей бывшей преподавательницы керамики, – пояснил он. – Она чувствовала мою сущность.
– Надеюсь, только сущность, – пробормотала Валя.
Он снял их с аккуратностью археолога, нашедшего древний артефакт, и сложил вчетверо, положив на тумбочку рядом с фигуркой покемона Снорлакса.
Теперь очередь была за ней.
Валя встала. Сделала вдох. Потом выдох. Потом ещё один вдох – на всякий случай. Платье—аниме сидело на ней как—то особенно стыдно, особенно сейчас. Она потянулась к молнии, нашарила её под мышкой и начала расстёгивать медленно – не для эффектности, а потому что ткань застревала на каждой петле, как будто сама хотела остаться на ней вечно.
Платье сползло по её телу, как обида, которую не успели проговорить: вниз, по плечам, по рёбрам, задержавшись на бёдрах, словно проверяя, точно ли она это решила.
Когда платье окончательно сползло вниз и замерло у её ступней, Валентина осталась в одном белье – скромном, функциональном, абсолютно не предназначенном для сцен, в которых предполагалось хоть капля эротизма, и от этого ей стало ещё неуютнее, чем от всего, что происходило в комнате до этого момента.
Лифчик был из разряда «спортивно—скромный»: серый, без кружева, немного потерявший форму после стирок. Чашечки оттопыривались, как две грустные ладошки, которые больше не верят в любовь.
Трусики – чёрные, хлопковые, с полоской эластика по краю, на которой когда—то была надпись. Сейчас остались только буквы «Be you», а всё остальное – стерлось, как юношеские мечты. Никакой эротики. Только практичность и слабый аромат кондиционера для белья.
Валя замерла.
– Ты уверена? – спросила Кляпа.
– Нет, – мысленно ответила она. – Но это всё равно уже происходит.
Она расстегнула лифчик, ловко, как будто делала это не первый раз за день. Тот слетел почти бесшумно и лёг на кресло с накидкой, изображающей Луффи из «One Piece».
Трусики она стянула медленно, чуть наклонившись. Резинка туго прошлась по бёдрам, ткань скользнула по коже и легла у ног, как белый флаг в борьбе с реальностью.
В комнате стояла тишина, нарушаемая только фоновым звуком из колонки: ритмичное шуршание японских перкуссий, будто духи предков комментировали происходящее.
– Ладно, – прошептала Валя. – Сцена установлена. Реквизит снят.
Кляпа хмыкнула:
– Если кто—то и запишет это на видео, надеюсь, титры будут в стиле Тарантино.
Артемий стоял перед ней, по—прежнему обнажённый, но с таким видом, будто не замечал собственной наготы, словно тело было не столько его, сколько частью ритуала, инструментом взаимодействия. Световой меч в углу продолжал мерцать, отбрасывая на стены пляшущие зелёные тени, как будто кто—то в комнате всё ещё колебался: остаться или исчезнуть.
Валя сделала шаг вперёд. Кожа чуть дрожала – не от холода, а от внутреннего напряжения, как будто под ней жило что—то самостоятельное, что ещё не решилось, что чувствует, но не говорит. Она приблизилась, преодолевая не дистанцию, а собой построенный мысленный кордон, и медленно коснулась его плеча.
Кожа под пальцами была тёплой, живой, немного влажной – он волновался. И это странно подействовало: вдруг стало легче, будто его нелепый костюм, трусы с глазами лисы и стихи про чайники – всё это сделало его не героем чужой реальности, а настоящим, немного растерянным, немного слишком собой.
Он провёл ладонью по её щеке, осторожно, с паузой, как будто ждал сигнала. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, но сдержанные. Ни давления, ни спешки. Только контакт. Потом – по ключице, вдоль шеи, к плечу, и ниже. Движение было настолько размеренным, что Валя почти перестала дышать, будто тело само замерло, слушая.
Она медленно прижалась к нему, ощущая, как его дыхание становится менее ровным, как всё в нём немного сбивается с заданного ритма. Он поглаживал её спину, будто запоминал форму, не глазами – руками, и этот каскад прикосновений складывался в узор, совершенно непохожий на то, что Валентина представляла раньше как «близость». Всё было слишком странным, чтобы быть привычным, и слишком настоящим, чтобы быть игрой.
Кровать была низкой, жёсткой, в японском стиле, но не в эстетике, а в практичности. Простыня шуршала, когда они опускались на неё вдвоём, и это было почти комично – если бы не ритм дыхания, не пальцы, идущие вдоль линии рёбер, не плечи, которые в какой—то момент дрогнули в точном унисон.
Он не спрашивал, не произносил ни одной фразы, которые могли бы разрушить хрупкость момента. Валя чувствовала, как он медленно осваивает её тело, не как территорию, а как язык. Где—то между вдохом и выдохом она позволила себе закрыть глаза и не думать. Совсем. Только чувствовать: тепло, давление, осторожное движение. Его губы коснулись её шеи, потом линии челюсти. Поцелуи были несмелыми, но не из вежливости, а как будто он действительно хотел сделать всё правильно, но не знал, с какой ноты начинать.
Когда он вошёл в неё, всё произошло без лишней торжественности. Не было акцента, не было застывшей кульминации. Всё случилось в том самом темпе, к которому они пришли вместе – медленно, со сдержанным усилием, с почти удивлённой лёгкостью, будто сама реальность на минуту перестала сопротивляться. Её тело отозвалось сразу – не ярко, не вспышкой, а как утреннее тепло под одеялом, когда понимаешь, что можно не вставать.
Он двигался бережно, точно, без резкости. Казалось, что ритм задаёт не физика, а дыхание – её и его. То синхронное, то сдвинутое, как если бы они балансировали на тонкой грани между прикосновением и ускользанием. Каждое движение отзывалось в животе пульсацией, не горячей, а плотной, будто кто—то тихо нажимал изнутри на клавиши – медленно, одну за другой.
Пальцы переплетались – не специально, не для картинки, а по глупой, трогательной необходимости. Её ладони сжимали его руки, не от страсти, а от того, что это был единственный способ удержаться в настоящем. Он наклонялся ближе, их лбы соприкасались, дыхание становилось жарче. Он целовал её плечо, почти неслышно, беззвучно, как бы извиняясь за что—то или прощаясь с чем—то, что было до этого.
Она не думала. Не формулировала. Просто чувствовала, как внутри что—то происходит – не взрыв, не свет, не кинематографическая вспышка, а медленное, густое расплавление чего—то замороженного. Это не было победой, не было слиянием, не было даже освобождением. Это было проникновением – не телом, а присутствием. Она чувствовала его, и этого было достаточно.
Они не остановились. Ни паузы, ни разворота в другую сторону, ни даже момента сомнения. Их тела продолжали двигаться в том же темпе, будто эта сцена длилась всю их жизнь, просто раньше они не замечали, что участвуют. Постель чуть поскрипывала, но без пошлости – скорее, как третье существо в комнате, которое удивлялось и старалась не мешать.
Движения стали чуть более уверенными, чуть менее осторожными, но в этом не было нажима – скорее, уже наработанное согласие, в котором не нужно было объяснять, куда положить ладонь и как именно нужно вдохнуть, чтобы это стало дыханием на двоих. Всё текло – не по инерции, а по странному сценарию, написанному где—то в тетради между тем, как реальность решила стать абсурдом, и тем, как тела начали доверять.
Валя чувствовала: в нём что—то меняется. Не в теле – в настроении, в напряжении, в том, как руки чуть крепче сжимают бёдра, как дыхание становится глубже, тяжелее, как будто за каждым движением стояла целая философская система, и каждое проникновение – не просто физика, а ритуал.
– Сейчас, – прошептал он, почти не сбив ритма. – Когда приближается высшее… нужно читать хокку.