сь непоколебима: Иоанна должна отказаться от любых притязаний на мой трон. Она могла ждать под опекой в монастыре, пока не достигнет совершеннолетия мой сын и можно будет подумать о союзе между ними, — или принести священную клятву прямо сейчас. Чтобы предотвратить дальнейшие интриги от ее имени, я поставила условие, что она ни при каких обстоятельствах не вправе делать необоснованные заявления о своем королевском происхождении.
На принятие решения предоставила полгода. Глядя вслед удаляющемуся паланкину, я увидела, как откинулась занавеска и за ней в последний раз мелькнуло лицо Иоанны. Ее ненавидящий взгляд пронзил меня словно кинжалом, но в мертвенной бледности ее лица уже читалось поражение.
Я знала, что она готова умереть, лишь бы не подчиняться моим условиям. Как и ее мать, она страдала чрезмерным самомнением и недостатком здравомыслия. Будет тянуть до последнего, отсрочивать неизбежное, но в конце концов у нее не останется иного выбора. Ей придется доживать свои дни в стенах монастыря в роли нежеланной невесты Христовой, позабытой всем миром.
И все же, глядя, как Иоанна навсегда исчезает из моей жизни, я содрогнулась, представив себе хаос, который она могла бы вызвать, сумей доказать то, во что столь горячо верила.
После подписания договора с Португалией мы с Фернандо отправились в Толедо. Там шестого ноября я родила третьего ребенка.
На этот раз роды длились недолго, всего несколько часов. Когда повитуха поднесла новорожденную девочку, та показалась мне прекраснее всех на свете — абсолютно здоровый младенец с рыжеватыми кудряшками на еще мягкой макушке, молочной кожей и бледными глазами с янтарным оттенком. Девочка спокойно лежала рядом со мной, словно ее внезапный приход в мир никак на нее не повлиял. Хотя мы надеялись на рождение мальчика, мне страстно захотелось защитить ее, прижать к себе, и на меня нахлынула внезапная грусть.
Как и Исабель, ей предстояло вырасти и однажды отправиться невестой на далекий королевский двор. Я уже научилась сдерживать чувства, когда дело касалось моих дочерей, и с самого начала знала, что, в отличие от Хуана, который останется с нами и унаследует наши королевства, инфанте суждено исполнить свой долг за пределами родины.
И все же в этом ребенке было нечто столь притягательное, что мне казалось, будто перерезанная пуповина нас не разделила. Девочка оставалась со мной, пока в мою комнату не вошел Фернандо. Он остановился в изножье кровати и недоуменно посмотрел на меня:
— Ходят слухи, что ты не хочешь отдавать ее кормилице. Дамы возмущены. Думают, ты сама собираешься ее кормить.
— Она еще не проголодалась. — Я откинула волосики с ее лица. — Смотри, она крепко спит, и так было с самого начала, как только мне ее отдали. Ты когда-нибудь видел столь спокойного новорожденного?
Обойдя вокруг кровати, он взглянул на девочку:
— У нее рыжие волосы, как у моей матери.
— Тогда назовем ее Хуана, — сказала я, — в честь твоей матери.
Наклонившись, я поцеловала ее в теплый лобик, не успевший еще набить ни одной жизненной шишки.
— Инфанта Хуана, — повторил Фернандо и улыбнулся. — Да, это ей вполне подходит.
— Ваши величества, мы должны ввести эдикт в действие.
Мы сидели в зале совета в алькасаре Толедо; за окнами лил холодный вечерний дождь, предвещая скорую зиму. Было поздно. Только что завершился очередной долгий день переговоров с кортесами, в состав которых входили тридцать четыре прокуратора из семнадцати главных городов Кастилии. Мы с Фернандо прилагали все усилия, чтобы укрепить нашу власть, давая ход амбициозному многолетнему плану по пересмотру законодательства и налоговой системы.
Усталые, с покрасневшими глазами, мы сидели перед кардиналом Мендосой и духовным комитетом, который два года назад уполномочили расследовать случаи предполагаемой ереси со стороны обращенных. Подперев подбородок украшенной перстнями рукой, Фернандо утомленно смотрел на бумаги, что громоздились перед нами на столе. Старательно собранные скандальные обвинения в адрес священников, которые наставляли паству против Девы Марии и культа святых; тайные свидетельства соседей, видевших, как их друзья едят пресный хлеб и кладут монеты в рот покойникам, подобно евреям; донесения о родителях-обращенных, что стирали крещенское миро со лбов младенцев; даже ничем не подтвержденные жуткие слухи о пытках христианских мальчиков в Святую неделю в насмешку над страстями Спасителя. Из всего этого следовал единственный неизбежный вывод.
— Вы уверены? — спросил Фернандо хриплым после дневных заседаний голосом. — Нисколько не сомневаетесь, что лжеобращенные ниспровергают нашу Церковь и даже получают от этого выгоду?
— Да, Majestad. — Мендоса дал знак брату Торквемаде.
Я напряглась, глядя, как поднимается со своего места аскет-доминиканец в черной мантии на торчащих плечах. Он еще больше исхудал с тех пор, как я видела его в последний раз. Как будто был смертельно болен — одни жилы и кости, в худом лице ни кровинки. Казалось невероятным, что он вообще способен двигаться, но в бледных глазах пылала страсть. Наконец наступил момент, которого он так долго ждал.
Монах заговорил, и я почувствовала, как меня охватывает страх.
— Все это правда, — произнес он негромким бесстрастным голосом. — И таких случаев намного больше, чем мы можем вообразить. Мало того что эти грязные мараны тайно исповедуют иудаизм, они еще и вступают в союз с евреями, вымогают ссуды у добрых христиан под непомерные проценты и распоряжаются доступными деньгами. Ни один сефард не возделывает землю и не становится плотником или рабочим; все они стремятся на теплые места с целью нажиться за счет других. Их богатство превосходит роскошь короны. Как и неверные, они едят на золоте, когда многие голодают.
Слова его не стали для меня новостью; я много лет слышала подобные оскорбления при дворе покойного брата. Но сейчас Торквемада обращался к новой аудитории, пытался найти понимание не у меня, но у Фернандо. Он успел изучить моего мужа издалека с той сверхъестественной прозорливостью, которую когда-то продемонстрировал мне, и обнаружил у короля двойную уязвимость — страх перед необузданной ересью и ярость при мысли о преследующей нас извечной нужде.
— Говорите, их богатство превосходит наше? — Фернандо выпрямился, его задумчивость как рукой сняло.
Торквемада наклонил украшенную тонзурой голову:
— Да, мой король. И, одобрив с вашего разрешения эдикт его святейшества об учреждении инквизиции, мы сможем начать исполнять волю Господню, отделяя чистых от скверных и возвращая былую славу как нашей Церкви, так и вашей казне.
— Каким образом? — спросила я, опередив Фернандо. — Как именно священный трибунал сумеет пополнить нашу казну?
Торквемада посмотрел на меня, и мне стало не по себе.
— Собственность осужденных будет возвращена короне, ваше величество. Ведь это часть условий, которые вы сами поставили перед его святейшеством, не так ли? Вы просили, чтобы все функции святой инквизиции, от назначений на должности до вынесения наказаний, оставались в ваших руках?
Я стиснула зубы, подавляя желание отвести взгляд. Время словно остановилось и повернуло вспять — я вновь увидела себя в ту ночь, когда впервые встретилась с Торквемадой в Сеговии, полную тревог девочку-подростка, на плечах которой лежало бремя целого мира. Тогда он прочитал мои потаенные желания, дал утешение, которое помогло собраться с силами. Но теперь я уже не была в нем столь уверена. С того дня, когда он пришел, чтобы стребовать с меня обещание, пока Энрике лежал при смерти, во мне росло зерно сомнений.
«Сомнение — служанка дьявола, посланная, чтобы заманить нас на погибель».
— Вряд ли они столь богаты, как вы описываете, — ответила я, чувствуя на себе взгляд Фернандо, почти столь же пронизывающий, как и у Торквемады. — И я не уполномочивала никого на какие-либо действия против евреев. Речь шла только об обращенных, о тех, кто сбился с пути нашей веры.
Торквемада продолжал стоять молча, даже не моргая. Я наконец взглянула на своего духовника, брата Талаверу, тот одобряюще кивнул. Как и мне, ему все больше не нравилось непреклонное стремление Торквемады изгнать евреев из королевства. Хотя во главе назначенного нами комитета стоял кардинал Мендоса, монах постепенно начинал превосходить его в пламенной риторике.
— А что насчет моей образовательной программы? — продолжала я. — Я просила разослать по всему королевству обученных и опытных прелатов, чтобы проповедовать основы нашей веры, взяв с них обязательство мягко наставлять заблуждающихся, возвращать их в лоно Церкви.
— Прелаты действительно поступали так, как вы просили, ваше величество, — откашлявшись, сказал кардинал Мендоса. — Среди этих бумаг вы найдете доклады от восьмидесяти прелатов, которые, к несчастью, все как один заявляют, что ересь обращенных в большинстве случаев проникла слишком глубоко, чтобы ее можно было искоренить словом. Особенно печально обстоят дела в Андалусии, где многие мараны бросают вызов Церкви и даже опровергают ее учение, рискуя обречь свои души на вечное проклятие. Ваша обязанность как помазанного Богом монарха — спасти их.
— Ваше величество, — вдруг сказал Торквемада, — вы, похоже, забываете о том, что обещали посвятить себя искоренению ереси, как только станете королевой. Отказываясь от данного слова, вы сами совершаете ересь…
Я стиснула подлокотники кресла.
— При всем к вам должном уважении, — прервал его Талавера, — я духовник ее величества. Уверяю, она преданно служит Церкви, со всей серьезностью относясь к подобным голословным обвинениям…
— Это не голословные обвинения! — взревел Торквемада, и голос его отдался эхом от покрытых деревом стен запертой комнаты. Никогда не думала, что его легкие способны на такое; не думал, судя по всему, и вздрогнувший Фернандо. — Это правда!
Он взмахнул рукой, скрючил тонкие пальцы, словно пытался схватить невидимое пламя.
— Отрицать ее — значит отрицать самого Христа! Лучше войти в рай с одним глазом, чем страдать в аду с двумя.