— Боюсь, все то же самое. Настаивает, что пока евреи на свободе, их влияние препятствует любым попыткам искоренить ересь среди обращенных. Говорит, что закрывать на это глаза мы больше не можем, и требует издания указа: либо евреи принимают нашу веру, либо их изгоняют под страхом смерти.
— Это все? — бесстрастно спросила я. — Что-нибудь еще?
Талавера вздохнул:
— Он утверждает, что прецедент уже есть. Англия и Франция изгнали евреев столетия назад. Мало кто из христианских стран их терпит.
— И он предлагает мне поступить так сейчас, во время Крестового похода? — Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Он берет на себя непосильную задачу. Можете так ему и сообщить. Как я уже говорила, евреи всегда верно нам служили, у нас долгая история мирного сосуществования. Подобные решения не принимаются в спешке, и намерений таких у меня нет.
— Да, Majestad. — Талавера пошел к двери, остановился, обернулся и тихо сказал: — Рано или поздно наступит час расплаты. Он неизбежен, как бы мы о том ни сожалели.
Я замерла, встретившись с его мрачным взглядом.
— Но он еще не настал, — ответила я, хотя чувствовала, что мне не хватает уверенности. — А когда придет время, они смогут принять нашу веру. Да, они сбились с пути истинного и не видят света Спасителя нашего, но достойны искупления. Будучи их королевой, я обязана их защищать, даже наставляя на путь к единственной истинной вере. Мне нужно время. Я не могу творить чудеса.
Он наклонил голову:
— Боюсь, чтобы спасти их всех, вам потребуется чудо.
С наступлением зимы мы воссоединились с Фернандо в монастыре Гвадалупе в Эстремадуре, где находилась наиболее почитаемая святыня Кастилии, черная Мадонна, изваянная святым Лукой. Здесь, среди тенистых галерей и мощенных разноцветным кирпичом двориков, на фоне скрытой туманом неровной горной цепи, мы стали жить одной семьей.
Большую часть свободного времени я проводила с Исабель. В двенадцать лет она быстро становилась стройной красавицей, чей безупречный цвет лица и светлые волосы придавали ей ангельскую внешность. Все молодые придворные дамы смотрели на нее с тайной завистью, чего она словно не замечала, ее не волновало даже собственное отражение в зеркале. Она предпочитала проводить время за учебой и совершенствоваться в португальском языке, готовясь к замужеству с наследником этой страны.
Когда она занималась вслух, Хуана то и дело подозрительно поглядывала на нее, а однажды выпалила:
— Тебе как будто не терпится уехать из Испании, — и недовольно наморщила носик.
— Моя девочка, — усмехнулся Фернандо. — Испанка до мозга костей.
Он подхватил Хуану на руки, та взвизгнула и стянула с него шляпу, обнажив почти облысевшую макушку. Я нахмурилась: он слишком к ней благоволил. Даже придумал ей прозвище Мадресита — «мамочка», так как она напоминала ему о покойной матери. Я не раз говорила ему, что она не должна считать, будто чем-то лучше других наших дочерей, ибо ей тоже придется однажды занять предназначенное место в мире, но Фернандо лишь щекотал подбородок дочери со словами:
— Моя Мадресита станет посланницей Испании, куда бы она ни отправилась, да?
— Да, папа! — радостно отвечала Хуана, что нисколько меня не радовало.
Фернандо мог настолько ее избаловать, что впоследствии она не сочла бы ни одного принца достойным женихом, способным сравниться с отцом.
Мы отпраздновали Рождество под серенады менестрелей, разрезая пироги, из которых вылетали стаи перепуганных воробьев, и украшая ясли резными деревянными фигурками. Легкий снежок создавал праздничное настроение, и даже мороз не был слишком жгучим. На Двенадцатую ночь мы отправились при свете свечей послушать полуночную мессу в собор Сеговии, где доминиканский хор святой Марии возносил хвалу Рождеству Христову. В окружении детей, рядом с мужем и Беатрис, моей подругой на всю жизнь, я преклонила колени для причастия, благодаря Господа за все, что Он мне дал.
Я не знала, что потребуется от меня взамен в ближайшем будущем.
Глава 29
Я проснулась посреди ночи. Хотя у нас, как и полагалось монархам, были раздельные покои, в тот вечер нам с Фернандо удалось поужинать вместе, после чего ему захотелось близости, что в последнее время случалось редко, учитывая нашу занятость. Потом он уснул в моих объятиях, положив голову мне на грудь, пока я поглаживала жесткие волосы на его голове. Среди них я заметила несколько седых волосинок, и меня охватила невыразимая нежность.
Несколько часов спустя меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я отодвинула Фернандо в сторону, и он что-то проворчал, уткнувшись головой в подушку. Накинув халат, я поспешно подошла к двери. Хотя был март и морозы почти закончились, от камней алькасара исходила ночная прохлада, и, когда я приоткрывала дверь, меня била дрожь. Из коридора на меня смотрела Инес. Волосы ее были заплетены под ночным колпаком, она судорожно сжимала полы халата.
— Что случилось? — спросила я шепотом, чтобы не разбудить Фернандо. — Хуан? Он заболел?
— Нет-нет, с его высочеством все в порядке, он крепко спит. Прибыл маркиз де Кадис. Хочет вас видеть и говорит, что это срочно.
Меня охватила тревога.
— Кадис здесь? Но ведь он должен командовать наступлением в Андалусии по поручению Фернандо, пока тот не приедет сам.
Я взглянула на кровать. Фернандо не шевелился, погруженный в дрему. В последнее время он трудился неделями, разрабатывал новую военную стратегию и постоянно мотался в Арагон, чтобы выбить дополнительные деньги у своих кортесов. Мы были почти готовы; через несколько недель мне предстояло заняться обременительным переездом двора обратно на юг, а он должен был выехать вперед, встав во главе Крестового похода.
— Сейчас буду, — сказала я, проводя рукой по нечесаным волосам. — Иди, пока мы не разбудили короля.
Надев темное платье, я завязала волосы сеткой и набросила на плечи шерстяную накидку. Спускаясь по освещенной факелами холодной лестнице, я услышала мужские голоса. Я расправила плечи и вошла в зал, где увидела Чакона, брата Талаверу и нескольких важных придворных, окруживших маркиза де Кадиса.
Он опустился передо мной на одно колено. Я в замешательстве уставилась на его запачканную черную одежду, на забрызганные грязью плащ и сапоги, словно он скакал без остановки из Андалусии. Вид у него был настолько изможденный, что казалось, будто маркиз постарел на многие годы.
— Majestad, — прошептал он под взглядами остальных, — простите меня.
Я раздраженно подумала, что, скорее всего, он в очередной раз поссорился с Медина-Сидонией. Вероятно, на этот раз пролилась кровь, иначе он не примчался бы сюда.
— Вы проделали немалый путь ради моего прощения, — заметила я. — Прошу, расскажите, что случилось?
Кадис молчал. Видя, как глаза его наполняются слезами, я ошеломленно повернулась к брату Талавере.
— Ужасное поражение, — тихо сказал мой духовник.
— Поражение? — Я снова взглянула на Кадиса, все еще коленопреклоненного. — Какое?
— Возле города Малаги, — тихо ответил Кадис. — В ущелье Ахаркия. Медина-Сидония, сеньор Алькантары и я… мы решили войти в ущелье, чтобы выжечь поля и подготовиться к прибытию его величества и взятию Малаги. Но Эль-Сагаль узнал о наших планах и внезапно атаковал нас.
Тревога во мне вспыхнула с новой силой. В руках грозного мавританского вождя Эль-Сагаля, брата и соперника аль-Хасана, находились ведшие в Малагу плодородные пути, а также сам желанный прибрежный город. Фернандо в течение многих месяцев планировал захватить Малагу, отрезав маврам пути снабжения и устранив важное препятствие на пути к изоляции Гранады.
— Вероятно, его предупредил Боабдиль, — срывающимся голосом продолжал Кадис. — Мы рассчитывали на его молчание, но он перехитрил нас, объединив усилия с Эль-Сагалем, — вероятно, решил, что вместе они сумеют победить аль-Хасана. Эль-Сагаль застиг врасплох наших солдат в ущелье. Была ночь, и мы почти ничего не видели. Неверные ворвались в ущелье на лошадях с обеих сторон, а их крестьяне швыряли сверху камни. Началась суматоха, и мы оказались в ловушке.
— Господи помилуй! — Я перекрестилась. — Сколько погибло?
Кадис судорожно всхлипнул:
— Свыше двух тысяч, в том числе трое моих братьев. Боже милостивый, эти арабские псы отрезали им головы, насадили на пики и забрали с собой в Малагу. Мне удалось выбраться пешком после того, как подо мной застрелили лошадь, но я видел столько раненых, столько брошенных умирать без слова утешения… Цыгане и крестьяне обыскивали их и расчленяли еще живыми…
Я отшатнулась, не веря собственным ушам. Чакон поспешил ко мне.
— Мой муж, король… — запинаясь, пробормотала я. — Нужно сказать ему.
— Боабдиль сейчас в наших руках, — добавил Кадис, от волнения забыв спросить моего разрешения подняться. — Незадолго до приезда сюда до меня дошло известие, что ничтожного предателя схватили. Он выехал из Гранады, чтобы возглавить набег, думал, наши потери не позволят нам отбиться. Но об этом узнал граф де Кабра и неожиданно напал на Боабдиля. Его держат в плену в алькасаре Кордовы. Его мать-султанша в ярости и готова заплатить за освобождение сына сколько угодно…
— Следует поразмыслить над ее предложением, — послышался со стороны входа голос Фернандо.
Все застыли при виде моего мужа с обнаженной головой и в красном с золотом халате. Он подошел к Кадису, который снова упал на колени. Я ожидала, что на голову маркиза обрушится поток ругательств. Случившееся стало для нас катастрофой; в одном злополучном столкновении потеряли больше половины войска андалусийского гарнизона, которое всего несколько недель назад получило новых рекрутов и финансы. Но Фернандо просто остановился перед Кадисом и спокойно проговорил:
— Можете встать, сеньор. Похоже, вы претерпели адские муки во имя королевства.
Кадис поднялся, и лицо его исказилось от страха.
— Ваше величество, прошу вас, простите…
Фернандо жестом дал ему знак молчать: