Под защитой горных ущелий и возделанных равнин жители Баэсы окопались в своем городе прочнее остальных мавров, и падение Малаги после нескольких лет безжалостного Крестового похода лишь подхлестнуло их ненависть к нам. Кадис сообщал, что Эль-Сагаль пронюхал о наших планах и, ожидая нашего появления, отправил в город десять тысяч лучших воинов. Горожане накопили запасов на год с лишним, укрепили стены и очистили окружающую местность от посевов, оставили лишь оголенные сады и густые заросли деревьев, ежевики и папоротника, чтобы затруднить проход. К тому же город стоял на крутом склоне в окружении поросших лесом ущелий. Кадис предупреждал, что осада окажется тяжелой и долгой.
Подобные предупреждения мы слышали и ранее — и одерживали победы. И все же моя душа разрывалась на части, когда я с тревогой прощалась с Фернандо, отправлявшимся во главе сорокатрехтысячного войска в долину Гвадалквивира, что питал равнины Баэсы. Я оставалась во дворце, вновь отданная на милость курьеров, и мне предстояла еще более сложная задача — подготовить мою любимую Исабель к отъезду в Португалию.
Я тянула до последнего, ссылалась на войну и вечную нехватку средств, а также на то, что Исабель еще молода и ей следует оставаться в кругу семьи. Но дочери шел уже двадцатый год, и терпение португальского короля начинало истощаться. Моя тетя Беатрикс писала, что пора скрепить наше соглашение узами брака, прежде чем какой-нибудь другой монарх предложит невесту сыну короля, принцу Альфонсо.
— Португалия совсем рядом, — сказала я дочери, когда мы собирали вещи. — Мы сможем ездить друг к другу в гости каждый год, а если захочется, и чаще.
— Да, мама, — ответила она, тщательно складывая тонкими пальцами без перстней — ей нельзя было носить драгоценности, пока на ее палец не наденут обручальное кольцо — вышитое белье и сорочки, плотные накидки, плащи с капюшонами и украшенные моим любимым горностаевым мехом роскошные платья, которые я заказала специально для нее.
Я потратила на приданое Исабель целое состояние, взяв огромную сумму в долг ради того, чтобы снабдить дочь всем необходимым на любой климат и время года, словно она отправлялась не в пограничное государство, а в незнакомую заокеанскую страну.
У меня не раз вставал комок в горле при виде того, сколь стоически она относится к своей судьбе. Я давно готовилась к этому дню, но при мысли, что вскоре Исабель окажется вдали от меня, в собственном дворце, станет женой принца, которого я никогда не видела, мне бывало не по себе. Я с трудом сдерживала желание вцепиться в нее и никуда не отпускать. Она первой из моих дочерей покидала меня; как я смогу вынести подобное еще трижды?
Понимая мое смятение, Беатрис не отходила от меня ни на шаг до прощания на границе Испании и Португалии, где под фанфары и шелест развевающихся знамен я передала Исабель моей тете Беатрикс и ее свите. Португалия прислала сотни фрейлин, аристократов и чиновников, чтобы с подобающим почетом сопроводить мою дочь в Лисабон, но в соответствии с древним обычаем, по которому королевские женихи не должны сами отправляться за невестами, ее будущего мужа среди них не было.
Я обняла Исабель посреди продуваемого всеми ветрами поля, и она неуверенно спросила:
— Как думаешь, он будет любить меня так же, как папа — тебя?
Впервые она призналась в страхе, который скрывала ото всех под безмятежной маской. Взяв ее лицо в ладони, я прошептала:
— Да, hija mia. Обещаю.
Она попыталась улыбнуться. Я готова была пообещать что угодно, лишь бы успокоить ее, но не могла предсказать, станет ли заботиться о ней муж, и она это понимала. Еще раз встретившись со мной взглядом, она отступила назад, решительно повернулась к сотням ожидавших незнакомцев и шагнула в свое новое королевство.
Стоя рядом с Беатрис, я смотрела, как португальцы окружают мою дочь и ведут к лошади; больше у Исабель не осталось ничего из Кастилии, кроме бывшей на ней одежды и сундуков с приданым.
Возвращаясь в Севилью, я думала, что сердце мое разорвется от горя. Не могла произнести ни слова, несмотря на взволнованные расспросы фрейлин, боялась расплакаться на виду у всех. В последующие дни я продолжала молча тосковать по Исабель, и даже вмятая подушка на кресле у окна, где она любила сидеть вечерами, вышивая или читая вместе со мной, жестоко напоминала о том, что дочери больше нет рядом. Другие мои девочки были еще слишком малы, чтобы заполнить оставшуюся после Исабель пустоту, а все внимание и время одиннадцатилетнего Хуана занимала учеба и исполнение обязанностей принца. Даже погода, казалось, отражала мое дурное настроение; на Андалусию обрушились редкие для этих краев бури, отчего реки вышли из берегов, уничтожали урожай и смывали целые деревни, словно детские игрушки.
Через несколько месяцев после отъезда Исабель я получила известие от Фернандо, продолжавшего осаждать Баэсу.
Мы вне себя от отчаяния. Город с дьявольским упорством противостоит нам, и неверные устраивают засады посреди ночи, исчезая затем в тумане и оставляя после себя мертвецов в луже крови. Бури превратили лагерь в море грязи, и нам едва удается ставить палатки, не говоря уже о том, чтобы заботиться о немногих оставшихся лошадях. Из-за дождя фураж гниет, как и все остальное в этом проклятом месте. Я послал людей вырубить мили лесов и зарослей, поскольку земля столь намокла, что мы не можем их сжечь, но на это потребуются месяцы тяжкого труда, а припасы съестного подходят к концу. Колодцы отравлены трупами, которые сбрасывают в источники мавры, и нам угрожает эпидемия. Лошади умирают, а многие солдаты столь отчаялись, что грозят дезертировать. Они говорят, что Господь отвернулся от нас…
Я созвала совет.
— Нужно немедленно послать помощь моему мужу и его людям. Им необходимы лошади, припасы, лекарства и еда. У мавров в Баэсе есть все, чтобы выдержать месяцы осады, так что можно не рассчитывать взять их измором. Если хотим победить, нам требуется столь же хорошее снабжение, как и у них.
Совет встретил мое заявление мрачным молчанием. Наконец кардинал Мендоса сказал:
— Majestad, когда его величество отправился в поход, мы выделили ему все, что у нас было. А учитывая недавние расходы на приданое инфанты Исабель… боюсь, ничего не осталось.
— Как — ничего? — недоверчиво переспросила я. — Что это значит?
— Именно то. В казне нет средств, которых вы требуете.
— Не может быть! — воскликнула я, не в силах поверить его словам. Но, глядя на мрачные лица сидевших за столом, почувствовала, как сердце мое уходит в пятки. Я знала, что не жалела денег на прощание с Исабель; меня так заботило ее благополучие, что я даже не задумывалась о возможном долгом сопротивлении Баэсы.
— Но ведь что-то же мы можем сделать, — сказала я Мендосе.
Он вздохнул:
— Всегда есть возможность повысить налоги, но вельможи наверняка станут возражать, к тому же кортесы должны одобрить любые дополнительные запросы…
— На это уйдут месяцы! Я что, должна бросить короля и наше войско у стен Баэсы без помощи, пока мы будем уговаривать вельмож и ждать, когда кортесы примут решение? Сеньоры, вы члены назначенного нами совета, так что прошу вас, придумайте что-нибудь получше.
Никто не ответил. Советники лишь в замешательстве отвели взгляд, и я поняла, что иного ответа мне не требуется. Порекомендовать они ничего не могли.
— Пусть будет так, — заявила я. — Решу этот вопрос сама.
Я сердито махнула рукой и выставила их за дверь, даже не глядя вслед, а когда наконец подняла взгляд, увидела пристально смотревшего на меня Мендосу. Худой и жилистый, в свои шестьдесят с небольшим он успел немало поучаствовать в нашем Крестовом походе, неоднократно и сам шел в бой во главе своих слуг. Он стал для меня в Кастилии направляющей силой не только из-за его страсти к архитектуре и образованию, но и потому, что отдавал все силы административному надзору за вновь образованной Святой палатой. Он полностью разделял мое желание превратить наше зарождающееся королевство в столь же великую державу, как и другие почитаемые и уважаемые государства Европы.
— Я знаю, о чем вы думаете, ваше величество, — сказал он, — и прошу вас впредь так не поступать. Вы слишком часто шли по этому пути, и в их руках уже немалая часть вашего имущества. Хотите отдать все королевство евреям, чтобы выиграть войну?
— Вы сами знаете, я готова заложить последнюю нижнюю юбку, если потребуется.
— Не следует этого делать. — Он шагнул ко мне. — Торквемада наблюдает за каждым вашим шагом. Вы отказали ему, когда он просил изгнать их, и попросит снова, как только завершится Реконкиста. Нельзя давать им столько власти над собой, иначе они могут замыслить мятеж.
— Реконкиста еще не завершилась, — ответила я, — и совет не в состоянии помочь, так что другого выхода у меня нет. Пожалуйста, скажите равви Сеньеору, что я хочу его видеть.
— Majestad, умоляю вас. Что еще вы собираетесь отдать?
— Лучше вам не знать, раз вас это так беспокоит, — сказала я, многозначительно глядя на дверь.
Он вышел, не вымолвив больше ни слова. Пока я ждала равви Сеньеора, в дверь проскользнула Инес, спросила, не нужно ли мне чего-нибудь.
— Да, — ответила я. — Принеси шкатулку с моим свадебным ожерельем.
Она ошеломленно уставилась на меня. Я раздраженно прищелкнула языком:
— Мне что, дважды повторять? Неси немедленно.
Когда она вернулась, я открыла шкатулку и долго смотрела на церемониальное ожерелье из рубинов и жемчуга, которое прислал из Арагона Фернандо перед нашей свадьбой. Я не раз гордо носила его под завистливыми взглядами придворных; то был символ нашей любви, самая дорогая для меня вещь после моей короны.
С щелчком я захлопнула шкатулку, закрыла глаза.
— Да будет моя жертва достойна Твоей милости, — прошептала я.
В тот же вечер я передала шкатулку на хранение равви Сеньеору в обмен на солидную ссуду. Затем собрала свиту и на следующий же день отправилась сквозь бушующую бурю в Баэсу.