Мы ещё и прибарахлиться не успели — нас окликнули:
— Э… — Мы подняли головы. Это оказался Лёшка, здорово кренившийся на сторону под тяжестью нашего оружия и снаряги. — Мефодий Алексеевич приказал вернуть вам… вот, держи. — Лёшка протянул мне свой карабин. Я посмотрел — на боку у него среди прочего висел явно мой «МП».
— Верни, — коротко сказал я, кивнув на пистолет-пулемёт.
Лёшка сузил глаза:
— Бери, что дают.
— А мне его никто не давал. Я его сам добыл. Ну?
— По морде хочешь? — прямо осведомился он. — Ты тут ещё никто. Так что всё честно.
— Речь не о честности, — сухо сказал я. — Это, — и я снова кивнул, — моё оружие, а не твоё.
— Ты мне надоел, — сообщил Лёшка. И ударил в ухо.
Конечно, он бы меня свалил — старше на несколько лет и здоровей чисто физически. Но я был начеку и помог ему продолжить удар, а когда он оказался ко мне спиной, отвесил ему пинка. Лёшка пробежал несколько шагов под общий смех, спотыкаясь и бурно размахивая руками, но удержался на ногах. Повернувшись ко мне с багровым от злости лицом, он бросил оружие в траву и устремился на меня. «Отмщать».
Ню-ню.
Я швырнул его через себя с упором в живот и, сев сверху, коротко и резко стукнул в верхнюю губу сгибом пальца. Из глаз Лёшки потоком полились слёзы. Я встал, положил возле него карабин и поднял свой «МП».
— Погоди… Борис, так тебя?
Я оглянулся и увидел молодого лопоухого офицера, именно офицера, хотя в знаках различия я не разбирался — кубики-ромбики… Я его видел и раньше, но как-то не обращал внимания. Он кивнул мне:
— Ну-ка?
В его руке появился нож — разведчицкий, с воронёным лезвием. Начавшие было расходиться зрители заинтересованно притихли и остались стоять. Я положил в траву оружие и пригнулся. Офицер скользнул вперёд, но я не дал ему закончить броска — ударом ноги в колено заставил его потерять равновесие, перехватил руку и, вывернув её с нажатием на локоть снаружи, вырвал нож, а потом дал противнику упасть.
— О-о-о-о… — пронеслось по толпе.
Офицер встал как ни в чём не бывало и спросил:
— Самбо? — Я кивнул, протягивая ему нож. — А боксом занимался?
— Немного.
— Служишь у меня, — коротко сказал он. — Лейтенант Горелый Виктор Викторович, командир отделения разведки.
— Я только с Сашкой и Женькой, — тихо сказал я.
Офицер склонил голову к плечу, отчего стал похож на задумчивого Чебурашку:
— Я ведь и приказать могу.
— Я понимаю…
— Ладно. — Он хлопнул меня по плечу. — Вместе так вместе. У меня всё равно людей не хватает. Я и ещё двое… Пошли устраиваться, вон наша землянка…
— …Я, сын трудового народа, по зову нашего народа и партии, добровольно вступая в ряды партизан Ленинградской области, даю перед лицом своей Отчизны, перед трудящимися героического города Ленина свою священную клятву партизана. Я клянусь до последнего дыхания быть верным своей Родине, не выпускать из своих рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов. Мой девиз — найти врага, убить его! Стать охотником-партизаном по истреблению фашистского зверья. Я клянусь свято хранить в своём сердце революционные и боевые традиции ленинградцев и быть всегда храбрым и дисциплинированным партизаном. Никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из боя без приказа командира. Презирая опасность и смерть, клянусь всеми силами, всем своим умением и помыслами беззаветно и мужественно помогать Красной Армии освободить город Ленина от вражеской блокады, очистить все города и сёла Ленинградской области от немецких захватчиков. За сожжённые города и сёла, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно. Кровь за кровь, смерть за смерть! Я клянусь неутомимо объединять в партизанские отряды в тылу врага всех честных советских людей от мала до велика, чтобы без устали бить фашистских гадов всем, чем смогут бить руки патриотов: автоматом и винтовкой, гранатами и топором, косой и ломом, колом и камнем. Я клянусь, что умру в жестоком бою, но не отдам тебя, родной Ленинград, на поругание фашизму! Если же по своему малодушию, трусости или по злому умыслу я нарушу эту клятву и предам интересы трудящихся города Ленина и моей Отчизны, да будет тогда возмездием за это всеобщая ненависть и презрение народа, проклятие моих родных и позорная смерть от руки товарищей…
— Клянусь.
— Клянусь.
— Клянусь, — повторил и я, после чего вывел в указанной графе имя, отчество, фамилию и роспись.
Слова присяги, зачитанной Виктором, были торжественными, хотя и многословно-пышными, на мой взгляд. Но происходило всё офигенно буднично. Не было ни торжественного построения, ни всеобщего внимания — такой междусобойчик возле землянки. Правда, командование всё-таки присутствовало, и Мефодий Алексеевич — по-прежнему в лаптях, как и утром, — пожал нам руки со словами:
— Ну вот, это, и хорошо, что ещё-то? Клятва-то она, это, — что, вроде печати на документ там, это. Человек он и без документа, это, — человек. А документ, это, так — для порядку.
Поразмыслив, я решил, что слова эти были прямо-таки мудрыми. Но обыденность происходящего была убийственной! Два часа назад неясным оставалось, что с нами дальше станется, а тут, когда мы расходились после присяги, какой-то мужик спросил у меня махорки и огорчился, узнав, что я не курю, а другой — моложе и гладко выбритый — поинтересовался, не из Пскова ли я, а потом пригласил вечером пить чай — «настоящий, трофейный, всего щепотка-то и осталась!»
Любой парень, который побывал в спортивном или оборонном лагере, на турбазе, знает, как это. Наверное, так было и до нашей эры — могли меняться одежда, обстановка в помещении, язык, но не атмосфера. В нашей землянке она ничем не отличалась от «спальника» на летнем выезде нашей дружины.
Помещение высотой около двух метров было в плане квадратом три на три. Вдоль двух стен — нары, вдоль третьей — стол и вкопанная скамейка, около входа — оружейная пирамида и печурка из жестяной бочки, труба которой — выдолбленная деревяшка — уходила наверх, на воздух. Посредине места почти не оставалось. Пахло… пахло землёй, и я невольно зажмурился, когда мы вошли в это помещение, где кто-то наигрывал на «губнушке».
Опа!!!
Ну, то, что тот парень, младший, оказался здесь — это бог с ним, хотя на гармошке играл именно он, и неплохо; валялся на нарах и играл. Но тут же оказалась и та «Сэйлормун — Луна в Матроске», Юлька! Когда я открыл глаза, она вовсю таращилась на нас — примерно так же, как и мы на неё.
— Добрый вечер, — сказал Женька.
Мы с Сашкой промолчали — от удивления, а не из грубости.
Лейтенант, вошедший следом за нами, засмеялся:
— Ну вот, отделение в сборе… Юль, Ромка, это ваши новые сослуживцы.
— Очень приятно, — сказала Юлька и, глядя на меня, фыркнула. А Ромка пожал плечами и изобразил на губной гармошке «Свадебный марш» Мендельсона. Уж что он имел в виду — чёрт его знает, но мне внезапно захотелось ещё больше дать ему по шее.
В эту ночь я долго не спал. Нога опять чесалась, но не в этом дело. Под потолком занудно зудели комары, но не снижались — отпугивала развешанная над нарами полынь. От её запаха немного плыла голова.
Человек, который спал на моём нынешнем месте, три недели назад подорвался на мине на окраине Бряндино. Вот и выяснилось, где мы, — там, откуда десять дней назад мы с ребятами выехали на автобусе. Покрутился и вернулся на прежнее место… Теперь подрываться — наш черёд. Мы — разведка. Вот мы все, трое четырнадцатилетних парней, того же возраста девчонка, двенадцатилетний сопляк с сомнительным чувством юмора и похожий на озверевшего Чебурашку летёха-окруженец, по которому НКВД плачет за то, что к своим не прорвался. Разбегайся, вермахт, стреляйся, Гитлер, — мы на тропе войны!
Чебурашка (если бы тут знали этого персонажа, вот как пить дать я бы приклеил Витьку такое прозвище!) между тем не спал. Сашка не спал тоже — они на пару сидели за столом около коптилки из артиллерийского снаряда и что-то химичили над картой, от чего по потолку скакали насмешливые тени. Женька храпел — раньше за ним такое не водилось, кажется. Кричать во сне кричал, но не храпел.
Есть на свете люди, которые рождены, чтобы быть военными. Они вовсе не всегда безлобые амбалы с бычьей шеей и метровыми плечами. Вот Сашка, например, такой… Вон, что-то доказывает… Мне внезапно стало жутко интересно: что же они там обсуждают-то? Я же всё равно не сплю…
Я слез с нар и подошёл к столу. Мне на миг показалось… да, показалось, что я тут уже сто лет и всё вокруг не просто знакомое теперь — а вообще привычное. Словно я по-другому и не жил. От этого чувства почему-то захотелось плакать, и я, кашлянув, сел на лавку.
— Держи. — Виктор пододвинул мне бумажку, на которой был насыпан сахар. Так, на одну ложку. Они по очереди тыкали в сахар пальцами и облизывали. Я пожал плечами, ткнул тоже и облизал. Почмокал и спросил:
— Чего не спите?
— Решаем мировые проблемы, — буркнул летеха. — Ты рацию починил, а мог бы и не чинить.
— Какого х…ра? — оскорбился я.
— Спокойней было бы, — обстоятельно разъяснил Витёк. — Тебя как в школе звали?
— Шалыга, — не подумав, ответил я.
— Так вот, Шалыга, — тут же пустил моё прозвище в обиход командир, — ты, может, заметил, что мы тут как бы и не партизаним. Нечем. Патронов нету, с гулькин деткодел патронов. А самое главное — взрывчатка. Мы её помаленьку из подобранных боеприпасов плавили, был у нас минёр. Но сейчас это добро подвыбрали, да и минёр наш что-то там не так повернул — хоронили сапог и скальп, как после индейцев. Читал про индейцев?
— Читал, — слегка ошалел я от такой эпитафии. Хотя — если по каждому плакать… — Ну и чего?
— Кумекаем, где взрывчатку брать, — встрял Сашка и ткнул в сахар. — Я до войны монпасье любил. Карамельки такие. В жестянках. Ел, Борь?
— Ел, — кивнул я, глядя на карту. Она была знакомая — практически по такой же и мы «кумекали» в гостиничном номере, только лесов было намного больше, дорог — в сто раз меньше и вообще… — А это чего? — я пододвинул к себе выглядывавший из-под карты клочок бумаги с карандашными строчками: