— Глумление… Путь в рай не для фашистов, стрелку-то следовало бы перевернуть… Новенький?
— А… ага. — Я кивнул и сделал попытку поцеловать протянутую руку, но в последний момент пожал её. Священник сузил глаза и тихо спросил:
— Верующий?
— Да, — вздохнул я.
— Как вышло?
— Да вот…
Священник быстрым движением благословил меня:
— Ну и хорошо. — Он усмехнулся. — В наши дни к Церкви вновь лицом повернулись[27], а всё ж таки не надо открыто… Отец Николай. Тут вместе с частью своей паствы исполняю религиозный и воинский долг русского человека.
— А… — Я неловко улыбнулся. — А как же… вам не мешают?
— Кто помоложе — те смеются, — мягко сказал священник. — Илмари Ахтович не гонитель веры, а просто к ней равнодушный… А Мефодий Алексеевич верует, хоть и не показывает того открыто.
Я, если честно, не знал, что и сказать, настолько это не соотносилось с моими представлениями о временах войны. А отец Николай уже пошёл прочь, шумно окликая:
— Ефросинья Дмитриевна! В рассуждении того, что бы поесть, так как заступать мне в караул…
— Блин, — некультурно сказал я и перекрестился.
Сашка уже не спал. Сидя на нарах, он разбирал «ППШ» и оживлённо диктовал конспектирующему Женьке:
— В общем, когда башка болит — примочки надо делать из полыни, из настоя в смысле… Записал? Так… Зубы если болят, то можно рот полоскать чаем, прям кипятком, на чесноке настоянном. А можно — настоем фиалки… Если глаза болят, там воспалились, то надо закапывать клеверный сок… На сильные ушибы кладут примочки из маргаритки… Если занозу загнал и не вытащить, то толкут лебеду и обкладывают, вытягивает… Ну, про подорожник все знают, а ещё можно рану присыпать ивовым порошком, кору насушить и истолочь, это если кровь сильно идёт… Когда ожог, то примочку из дубовой или осиновой коры делают…
— А при поносе настаивают листья черники, брусники или ежевики, — добавил я с порога, присев, вытер ноги о брючины и начал обуваться. Сашка с интересом следил, как я мотаю под ботинок портянки. — Или осиновую кору. И хлебают вёдрами. Так и пиши! — прикрикнул я на Женьку. — А от головной боли ещё помогает отвар коры ивы.
— Ничего про это не знаю, — сообщил Сашка. Я кинул в него курткой, он свернул её в рулон и, устроив вместо подушки, опять улёгся, водрузив «ППШ» себе на живот. Я обулся, потопал ботинками и протянул руку — Сашка пожал её, дёрнул к себе, я упёрся, и в этот момент он отпустил мои пальцы, из-за чего я неловко плюхнулся на нары.
— А в чём разница между отваром и настоем? — уныло спросил Женька.
— Завтракать! — внутрь просунулась Юлька. У неё на бедре висел такой же, как у Женьки, пистолет-пулемёт, магазин сбоку. — Вы чего всё ещё лежите?
— Сигнала ждём, — серьёзно сказал Женька и протрубил в кулак «подъём».
— А я думала — приглашения, — фыркнула Юлька и исчезла.
— Ну и глазищи, — оценил я. — Дырку прожжёт запросто. Как бластер.
— Как что? — не понял Женька. Я поправился:
— Гиперболоид. Вжжик — и нету… Сань, ты завтракать идёшь?
— Иду, — неожиданно мрачно ответил он, натягивая сапог на задранную выше головы ногу.
На завтрак была всё та же каша с чем-то тушёным, в чём я не сразу, но всё-таки опознал лопуховые ростки — и чай, заваренный с листьями. Ничего чай.
— Хлеба нету, — объявила тётя Фрося всем сразу. — Последнюю муку на болтушку для обеда пустим, так что…
Никто особо не жаловался. Командиры наши сидели во главе длинного стола и о чём-то совещались, поглядывая на нас. Я понял так, что мой и Сашкин план решили принять, — и вскоре выяснилось, что не ошибся.
Мы всё ещё скребли выданными ложками по днищам мисок, когда к нам подсел Мефодий Алексеевич. Он начал совершенно без околичностей:
— Ну чего, мне, это, обрисовали, как вы, это, всё задумали. — Он поглядывал на нас, как дедушка на «удачных» внуков. — Тут мы поговорили, это, значит, хорошо придумано, получиться может… Только, это — если что, так, это, все головы и сложим. Оно и не так чтобы, это, страшно, но, однако ж, обидно, это…
— Если всё сделать точно, то должно получиться, — сказал я, и Сашка кивнул. Женька непонимающе на нас посматривал, но молчал.
Мефодий Алексеевич покивал и сказал буднично:
— Ну так, это, что ж, вот утречком завтра, это, Ромка вернётся и обскажет, как, это, что на станции — в Борках, это, значит. Если, это, эшелонов с пехтурой нету, то, это, ночкой всё, это, и обделаем. А пока ещё, это, обдумаем. И ясно дело, это, — готовиться будем… Вот ты, Саш, это, значит, — он посмотрел на Сашку, который отложил ложку совсем, — ты говорил, это, ваши там есть, в пакгаузе?
— Наверняка, — сказал Сашка.
— Ну так, это, значит, ты их и выводить будешь. Возьмёшь ещё, это, троих и будешь. И всё это на тебе.
— Не подведу, — твёрдо сказал Сашка. — Или погибну, или сделаю.
— Да уж, это, сделай, погибших-то и так, это, немало, — покачал головой Мефодий Алексеевич и повернулся ко мне. — Теперь, это, вышки. Вышек там аж четыре. Хоть на одной, это, пулемёт уцелеет, и всё, порубят, это, наших враз. Я тут, это, лучших стрелков тебе назову, так ты возьми ещё троих, а сам-то, это, говорят и так хорошо стреляешь? Это, что значит — вышки на тебе, Бориска, так что уж и ты, это, не подведи.
— Борь, возьми меня, — сказал Женька. Я вспомнил, как он стреляет, и кивнул.
— Это, значит, ещё и Юлюшку бери, она хорошо стреляет, — посоветовал командир. — Ну а четвёртым с вами сам Илмари Ахтович пойдёт, он, это, стреляет-то тоже знатно. Вот только винтовок-то, это, с трубками, у нас всего одна. Вы уж пристреляйтесь, только, это, по пять патронов дам, это, больше никак.
«Винтовкой с трубкой» оказалась личная винтовка Хокканена — безукоризненный «маузер» в промасленном чехле, на который оставалось только облизываться. Женьке, Юльке и мне тоже достались «маузеры» — у них хоть и сильная отдача, но они и потяжелей, чем «мосинки», а значит — устойчивей.
После короткой тренировки — длинной она быть и не могла — я хладнокровно позаимствовал у тёти Фроси драный пограничный маскхалат, распустил его на ленты и несколькими обмотал «маузер», а остальные на скорую руку пришил тут и там, фестонами и просто одним концом, к своей куртке. Юлька, увидев меня в этом наряде, звонко расхохоталась:
— Ой, не могу! Лёши-ий!!!
— Именно, — бесстрастно сказал я. — Могу поделиться.
Хокканен хмыкнул и покачал головой. Женька почесал нос. Моему примеру никто не последовал — да ну и фиг с ним. У меня, кстати, почему-то было совершенно точное ощущение, что операцию откладывать не придётся.
— Ну что, давайте снаряжаться заранее, — капитан простецки высыпал на остатки моей материи горку золотисто-масляных парабеллумовских патрончиков, положил тут же полдюжины пустых плоских магазинов к «МП». — Борис, Евгений, у вас по сколько полных магазинов?
— По три, — сказал Женька за обоих.
— Ещё по одному можете забить, — кивнул Хокканен. — И это весь лимит на завтра.
— Сто двадцать патронов на брата — весь лимит?! — возмутился я. — Мы в бой идём или на стрельбы?!
— Сто двадцать восемь, — поправил Хокканен. — Ещё у тебя восемь в пистолете, а у Евгения семь в нагане. Кстати, нагановских патронов у нас нет вообще.
Усевшись вокруг материи, мы начали снаряжать магазины. Капитан неожиданно сказал:
— Форма на тебе здорово сидит, Борис. Носил до войны?
— Носил, — буркнул я. — А вы?
Он засмеялся. Я не понял, для чего он задал этот вопрос, но сам вопрос показался мне каким-то провокационным.
— Что ж, — сказал Хокканен, не продолжая этого разговора. — Завтра мы или обретём второе дыхание — как уставший бегун, или упадём замертво, не достигнув конца дистанции.
18
Налёт — вещь очень опасная, особенно налёт на превосходящего по силам врага. Я это знал, спасибо АСКу, хотя кое-кто из родителей даже возмущался, что «слишком много времени тратится на военную подготовку — зачем это нужно скаутам?!». Почему-то считают, что скауты нужны, чтобы снимать кошек с деревьев, переводить бабулек через дорогу, восстанавливать монастыри и хором петь песни. Вообще, мало кто знает, что Би-Пи в 1899 году призвал добровольцами под ружьё в осаждённом городе Мафекинг, гарнизоном которого командовал, мальчишек, многим из которых ещё не было четырнадцати. Они воевали, как взрослые. Заметьте — и это англичане, не русские, которые, как многие говорят, «ничьих жизней не ценят». Очевидно, Баден-Пауэлл, в отличие от нынешних горе-лидеров, верил, что на свете есть вещи поважнее жизни… даже для четырнадцатилетнего мальчишки.
Я опять не спал — сидел возле землянки и думал, что сейчас очень стильно было бы покурить самокрутку. Было звёздно-звёздно и довольно холодно для второй половины мая. Канонады не слышно…
Есть ли на свете вещи поважнее жизни? Я попытался проанализировать причины своих поступков. И вдруг понял, что мною движет целый комплекс желаний…
Мне хотелось мстить. Об этом я подумал в первую очередь, но само желание было ещё робким-робким и слабеньким, потому что я понимал — это не моё время, это просто история, данность, то, что было и что не изменить. Но это желание всё-таки имелось. Мстить и за себя — за то, что меня били, что заклеймили номером, что издевались… И за других. Да хотя бы за сожжённую деревню и труп изнасилованной и повешенной девчонки.
Мне стыдно было стоять в стороне. Это желание было определяющим, наверное. Русские — чаще всего ярко выраженные индивидуальности, но почти никогда не бывают индивидуалистами. Раз все вокруг — и тем более все, кто мне лично симпатичен! — делают какое-то дело, то как-то неловко отойти в сторону и начать пить холодную колу под зонтиком.
Мне было интересно. Да-да, как это ни ужасно — именно интересно. Ну с кем ещё такое случится?! Кому ещё доведётся такое пережить?! Интерес был жгучим — с таким вот интересом карабкаются на скалу или идут по болоту; а вот ещё шаг — и… ау?! Нет, стоп, ещё шаг… ещё… И мысль о том, что каждый следующий шаг может стать последним, буквально накачивала кровь адреналином. Ууххх, кла-асс!!! Смешно, но так…