— Вёл? — Я поднял голову. В землянку как раз спустился Сашка с котелками, но я, встав, показал Витюхе на выход: — Пошли на пару секунд…
— Куда ты его? — Хокканен очнулся от каких-то своих мыслей.
— Мы сейчас, — отмахнулся я. — Быстро.
— Ну чего? — спросил Витюха, когда мы вышли наружу. Я огляделся и тихо спросил:
— Вить… Только честно, это может быть важно… Этот немец — он тебя… лапал? Ну, как девчонку?
Витюха покраснел сквозь загар и грязь. Кашлянул и спросил:
— А… откуда ты знаешь, Борька?.. — Я поморщился, и он продолжал: — Ага, я ещё и поэтому сбежал-то… Так знаешь… паршиво как-то. Наверное, он сильно по своим детям соскучился, да и вообще — я же не маленький, чтобы нянчиться…
— Ага-а… — протянул я. — Ладно, ерунда, выкинь из головы… Иди лопай… Э, капитану Хокканену скажи, что я его прошу выйти, насчёт листовок…
Витюха нырнул в землянку. Я посвистел, сплюнул, поморщился. Да, страна чистого наива… Головы друг другу отрывать умеют ого как, а про такие вещи…
— Борис, ты вообще охамел, — это появился капитан. — Может, ещё свистом меня вызывать будешь?.. Что у тебя с листовками?
— Ничего, Илмари Ахтович, — признался я. — Тут дело в другом. Паскудное дело, кстати, но… но может быть для нас полезным… Вы простите… Вы знаете, кто такие гомосексуалисты?
— А при чём тут… Ну, знаю. Читал.
— А кто такие педофилы?
— Пе… Кто? — Илмари Ахтович свёл белёсые брови.
Я вздохнул.
— Они… ну, в общем, это любители детей. Я сейчас поговорил с Витюхой…
Я коротко пересказал свои подозрения. Точнее, это была уверенность — нам на уроках ОБЖ описывали признаки, по которым можно распознать наиболее распространённые типы извращенцев. Но для капитана РККА всё это оказалось откровением — если бы у него в зубах была бы трубка, он бы её уронил.
— Борис, откуда ты это знаешь?!
— Ну… — Я развёл руками. — Я тоже читал. Наверное, больше, чем вы. Да тут и не в этом дело… В Германии за это дают пять лет концлагеря, я точно пом… знаю.
— Ты хочешь… — Хокканен сильно взял меня за плечо. — Борис, это мерзко.
— Нет, что вы! — Я почти испугался. — Честное ск…слово, я и в мыслях не имел наших младших… нет, нет, Илмари Ахтович, вы не поняли! Но можно припугнуть этого лейтенанта. Взять на понт. Я уверен — это получится… Вот, послушайте…
Автостанции не было — вместо неё тут оказался машинный двор, который Витюха назвал МТС. За колючей проволокой различались под брезентовыми пятнистыми тентами угловатые коробки. Церковь сохранилась, но она была закрыта и даже заколочена. А в общем-то, Бряндино предстояло измениться к 2005 году очень мало.
Мы с Сашкой шагали по улице неспешно и уверенно, с оружием, не скрываясь. На нас были чёрные куртки с голубыми обшлагами и воротниками, чёрные кепи, гражданские штаны, своя обувь — и повязки полицейских.
И всё равно мне казалось, что на нас смотрит каждый встречный немец — смотрит и знает, кто мы такие и что нам тут нужно. И дело не в нашей молодости (сопливости, прямо скажем).
Нервы, нервы, нервы… Що з вамы?
— Вон он, — сквозь зубы процедил Сашка.
И я увидел, что из здания клуба вышел высокий офицер лет тридцати, козырнул часовому и направился в нашу сторону. Никаких внешних признаков извращенца в нём не было. Впрочем, если бы этот вопрос решался так легко, то у балетмейстеров и руководителей кастинговых проектов не было бы проблем с подбором персонала… а милицейские сводки не так пестрели бы детскими портретами с подписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ».
— Говорить буду я, — так же тихо определил я роли, ускоряя шаг.
Офицер шёл навстречу, без интереса скользнув по нам взглядом, и скроил недовольную гримасу, когда я, козырнув, обратился к нему:
— Герр лейтенант, разрешите обратиться?
— Слюшаю, — процедил он.
— Дело такое… — Я огляделся. — Вы не подскажете, в какой концлагерь помещают тех, кто трахает мальчиков?
Я оказался прав. Немец побледнел, но тут же постарался взять себя в руки и брезгливо спросил равнодушным тоном:
— О тчом ти гофоришь?
— В частности, о вчерашнем визите побирушки, которого вы угостили шоколадом… но своего не добились. А вот другие случаи… Пересказать вам их? Подозреваю, что и там, откуда вас перебросили, в Европе, вы занимались тем же… Но тут не Европа.
— Руссишвайне… — Он взялся за кобуру, но тут же увидел, что Сашка, словно бы невзначай, целится в него из «ППШ». — Ах зо-о… Кто ви ест?
— Общество по борьбе с извращенцами, — любезно представился я. — Следим за вами уже довольно давно. — Я блефовал, но, кажется, удачно. — Так как насчёт обыска и концлагеря? Какой печальный конец службы… Насколько мне известно, крипо[34] к таким вещам относится резко отрицательно. И до концлагеря вас могут и не довезти…
— Ви из криминальполицай? — Немец снова побледнел. — О хильф готт…
— Мы не из полиции, — покачал я головой. — И у вас остаются шансы продолжать службу, и если не развлекаться с новыми, то по крайней мере рассматривать фотоснимки старых партнёров… — Я видел, что снова попал в цель, у немца перекосился рот.
— Ви ротстфенник вчейрашний малтшик? — Он сглотнул. — Но я не трогать… его…
— Во-первых, вы его трогали, — возразил я. — А во-вторых, нам просто нужны несколько ответов на несколько вопросов. И всё. Больше вы нас не увидите, разве что — в прицел, но это другое дело.
— Ви… партизан? — Немец приоткрыл рот.
— Вопрос первый, — я улыбнулся, — ваша рота — что она тут делает?
Довольно долго немец молчал. Я занервничал. Если он сейчас взбрыкнёт, то мы погорели. А чувство долга у немца этого времени вполне может оказаться сильнее чувства страха за личную безопасность… Наверное, если бы мы захватили его и вывезли в лес, он бы отказался отвечать. Но в этот момент я и увидел, как в нём словно бы что-то переломилось — страх перед стыдом пересилил.
— Участие в облафе, — сказал он. — Болшая охот. Кольцо, — он показал пальцами, — фокруг лес…
— Какие силы привлечены? — спросил я.
— Наша ротте. Легионерен… эсти, драй хундерт. Полицай, зо — цвай хундерт. Айн марширен ротте… норге, айн хундерт. Гранатенверфер. Драй панцерваген. Фир…[35] — Он провёл рукой по воздуху.
— Четыре самолёта, — сказал я. — Что ещё?
— Дас ист фертиг[36]. — Он вдруг скривился в улыбке. — Это будет зегодня. Ви пришли поздно.
Мы с Сашкой переглянулись. Нельзя было подавать вид, что наши угрозы, в сущности, потеряли смысл. Я заставил себя улыбнуться:
— Что ж, мы приятно поговорили. — Я козырнул. — Думаю, вам не захочется продолжать этот разговор снова. Всего хорошего…
— …он сказал сегодня. — Мы с Сашкой быстро шли по выгону за околицей. — Облава, кольцо вокруг лесного массива. Даже с авиацией.
— Надо срочно в отряд. — Сашка ускорил шаг почти до бега.
— Туда и идём… чёрт…
Навстречу нам шагом ехали трое полицейских — один пожилой мужик со впалыми щеками, двое моложе. Мы замедлили шаг, на ходу козырнули… но кавалеристы направили коней нам наперерез, и старший спросил:
— А вы кто такие? Из какого отряда?
Собственно, этот вопрос делал дальнейший разговор бессмысленным. Я улыбнулся:
— Да вы что, дядечка? Вот, смотрите… — Я правой рукой полез за отворот куртки, достал блокнот. — Вот…
Он нагнулся, и я, обхватив его за шею, всем весом повис на нём, левой рукой вогнав финку под рёбра. Сбоку дважды глухо шмякнул «штейр» — Сашка стрелял через карман. Кто-то застонал. Я стащил тело с седла, оттолкнул его в сторону. Один полицай ещё корчился на траве. Сашка присел, полоснул его финкой по горлу.
— Я плохо езжу, — сказал я. — Скачи вперёд, я следом, как смогу.
— Нет. — Сашка взлетел в седло. — Борька, скачи сразу к «Ленинцам», предупреди их, чтоб уходили. Потом найдёшь нас… Скачи! — И первым бросил коня в галоп к лесу.
— Хай! — Я ткнул своего каблуками. Ударил ладонью по крупу. — Хай-а!!!
Я очень спешил и понимал, что опаздываю. Безо всякой пощады подгоняя коня, который уже начал засекаться, я услышал дальнюю стрельбу — густую и частую — и понял, что это уже ведёт бой чьё-то охранение. Наше, «Взрыва», «Охотников» или, может, «Ленинцев», к которым я спешу. Сам я пока никого не встретил.
Конь хрипел, но я бил его каблуками, колотил ладонью, ругался и думал только об одном — не вылететь из седла. Мне казалось, что я загнал его, но, когда мы выскочили на одну из просек, он пошёл быстрее. За собственным дыханием, храпом коня, треском и стуком я не сразу понял, что слышу ещё один звук. А когда разобрался — было уже поздно.
Сперва я не понял, что это за тень мелькнула надо мной. Но когда биплан развернулся обратно и дымные трассы пуль заключили меня в коридор, я заорал от ярости и досады — и снова повернул в лес. Позади резко бухнуло — на просеку упала бомба или граната. Я пригнулся — толстая ветка прошла над головой…
Дорогу я всегда запоминал хорошо и знал, что скакать мне немало, но не боялся срезать путь. Я пролетел через деревушку, где мне вслед ошалело смотрели те, кто попался на улице. А за околицей, перед полем, самолёт появился вновь. Не знаю, искал ли он меня — вряд ли. Скорей всего, просто патрулировал. Но мне от этого легче не становилось.
Это был ужас. Я мчался галопом, пригнувшись к конской гриве, а он снова и снова крутил виражи, поливая меня из пулемётов. И поле было бесконечным, лес — далеко-далеко. А воздух ревел и выл… Потом слева с треском разорвалась бомба, я услышал шлепки, ощутил передавшийся мне удар — и полетел наземь через шею закувыркавшегося коня.
Тяжёлое копыто мёртво ударилось в землю рядом с моей головой. Я вцепился в траву и остался лежать. Биплан ушёл за лес. И тогда я побежал.
Временами мне казалось, что бежать больше нельзя — физически нельзя. Куртку и кепи я бросил. Дышать было нечем, воздух лез из лёгких обратно и имел привкус рвоты. Но впереди — а дорога была прямая — не стреляли, и это был хороший знак. Я бежал и бежал, бежал и бежал, ног не чувствовалось совсем и при каждом шаге деревья качались и падали на меня. Потом я заспотыкался — и когда выправился, то увидел дрожащую в дереве стрелу с широким оперением. Индейцы? Я отшатнулся в сторону, пригнулся и побежал быстрее, хотя это было невозможно… а потом оглянулся. За мной беж