– Ты… раньше не убивал людей? – спросила Мила.
Дарен покачал головой.
– А ты?
– А я убивала…
В комнате стало тихо. Мила закуталась в шаль, ей было неуютно в одной только сорочке. Рыжие волосы лежали на полу, укутывая ноги – так ей было спокойнее, будто она всё ещё была в теле лисицы.
– Необычная тема для первой беседы. – Дарен слабо улыбнулся одними губами и сел, прислонившись спиной к стене. – Как это… было?
Мила пожала плечами:
– Меня тоже тошнило. – Она помолчала немного, а потом, собравшись с силами, продолжила: – Я влюбилась… в чародея, сбежала с ним, и мы были счастливы. Жили в маленькой деревеньке. Но потом что-то изменилось. Сначала я не обращала внимания, думала, что это временные трудности, ведь наши с Лелем родители тоже временами ругались. И он стал вести себя… грубо временами. Ничего ужасного, просто мог огрызнуться на меня или назвать… никчёмной. Я ещё… Мы никак… Он очень хотел детей… Потом стало хуже, я даже не заметила как. Я не помню, как он ударил меня в первый раз. А я… я даже не пыталась уйти. Потом он перестал выпускать меня из дома, ревновал, хотя у меня даже подруг не было. Дошло до того, что он наложил на меня проклятие, чтобы никто не мог меня у него отнять. Днём, когда он уходил в город по делам, я была лисицей, а ночью, для него, я становилась человеком.
К горлу подступил ком, глаза защипало, и Мила зажмурилась от ужасных воспоминаний. Ещё никому она этого не рассказывала, даже Лелю.
– Однажды ночью всё зашло слишком далеко. Он решил, что я нашла способ сбрасывать личину лисицы днём, изменяла ему и поэтому ещё не понесла. Потому что… якобы я пью отвар, чтобы не забеременеть от любовника и не раскрыть нашу связь. Если честно, он был так взбешён, что я с трудом понимала, что он говорит. Потом он начал меня бить. Сильнее обычного, сломал мне рёбра и запястье. И тогда я впервые поняла, что могу не выжить. Этой ночью или следующей или через неделю. Я ясно осознала, что рано или поздно он меня убьёт, потому что это будет самый верный способ удержать меня при себе… Не помню, как в моей руке оказался нож… Я била его до тех пор… – Мила сглотнула и провела трясущимися руками по волосам. – До тех пор, пока он не затих. И… наверное… ещё какое-то время после…
Она глубоко вздохнула. Она любила его. Боги, как она его любила! Никогда ещё её сердце не испытывало такой боли, как испытало тогда. Оно окаменело и так и не ожило снова.
– Потом я просто сидела рядом с ним. Умоляла его очнуться… – Мила утёрла слёзы и нервно усмехнулась, посмотрев в потолок. – Он не очнулся, а я вся была перемазана в его крови. И… я не могу себя за это простить. За то, что я натворила… С рассветом я превратилась в лисицу и сбежала. И больше, что бы я ни делала, я не могла стать обратно человеком, до… до недавнего времени.
– Что ты почувствовала тогда… – спросил Дарен, и Мила безошибочно поняла, о чём он спрашивает.
– Боль, страх, горечь, вину и… облегчение. И за это облегчение я ненавижу себя больше всего.
Дарен кивнул, не отрывая от неё полных печали глаз. Он чувствовал то же самое.
– Ты защищалась, – прошептал Дарен и протянул ей руку.
Мила взяла его холодную ладонь в свою.
– Ты тоже. Ты бы погиб, если бы не выпустил медведя. Я это понимаю и не виню тебя, никто не винит.
– Я знаю. Но простить себя сложнее всего, правда?
Мила всхлипнула.
– Ты поэтому обращаешься лисицей? – спросил Дарен. – Наказываешь себя? Думаешь, что недостойна быть человеком, раз отняла чью-то жизнь?
Мила пожала плечами: она и сама не понимала до конца все эти чувства, на которые годами боялась даже взглянуть, убирала в дальний уголок сознания и пряталась от них за лисьей шкурой. Она ненавидела себя.
– Что изменилось? – Дарен говорил почти шёпотом, а его пальцы ласково гладили её ладонь.
– Я… я очень хотела… Я подумала… – Слова давались с трудом, сдавленное слезами горло почти не слушалось. – Я подумала, может быть, моя жизнь чего-то стоит. Если я помогу тебе… я смогу искупить… я вдруг очень захотела жить. По-настоящему жить. Но это… так страшно…
Дарен потянулся к ней, провёл рукой по макушке и потянул в объятия. Сердце Милы болезненно сжалось, она испуганно вздрогнула и вновь обратилась в лисицу, запутавшись в ворохе одежды, накрывшей её с головой.
Дарен улыбнулся и помог ей выбраться.
– Я буду ждать твоего возвращения, – прошептал он.
31В кругу друзей
Время в Тёмных Лесах, насыщенное тренировками, шумными ужинами с друзьями и долгими ночами с Кирши, пролетело для Василисы незаметно, и когда одним утром, во время завтрака, Лель зашёл на кухню, его тихие слова обрушились на всех оглушительным колоколом.
– Пора выдвигаться.
– Где они? – спросил Атли, мгновенно подбираясь.
– Приближаются к границе. Если выйдем в ближайшие несколько часов, нагоним их на подходе к Даргороду.
Все кивнули и отправились собираться.
Василиса перебирала вещи в сундуке и выудила Вороний кафтан, который когда-то принадлежал Сияне. Точно такой же, как когда-то принадлежал и ей. Доспехов у Василисы не было, а кафтаны защищало магическое плетение, слабенькое, правда – оно, может, и стерпит удар вскользь, но прямое попадание мечом или стрелой точно не выдержит. Но, решила чародейка, лучше, чем ничего, и облачилась в гвардейскую форму. Провела ладонью по мягкой плотной ткани и подумала, что, возможно, сейчас она Ворон гораздо больше, чем тогда, когда носила кафтан по службе.
Пристегнула к поясу меч, убрала в сапог нож, накинула на плечи плащ, похлопала себя по карманам, размышляя, не забыла ли чего. Только вот забывать было нечего. С пустыми руками она сюда пришла, с пустыми и уходила.
Мяун к тому времени уже собрал им еды в дорогу и разложил по котомкам.
– Может быть, пойдёшь с нами? – спросила Василиса, наблюдая за тем, как хлопочет домовой. – Мы найдём способ, как тебя перенести в новый дом.
– Я буду ждать хозяина, – отозвался Мяун, пересчитывая пирожки в одной из котомок.
Василиса замялась, подбирая слова, но уже понимая, что ничего подходящего и щадящего сказать всё равно не сможет.
– Белогор не вернётся, Мяун.
Кот упрямо покачал головой:
– Я буду ждать.
– Мяун, Белогор…
– Я буду ждать.
Мяун отвернулся от Василисы, спрыгнул со стола и побежал к печке, чтобы наполнить бурдюки тёплой водой. Чародейка вздохнула, но продолжать разговор не стала. За это время она успела привязаться к домовому, да и с Тиргом они начали переносить друг друга. Оставлять его тут совсем одного казалось ей жестоким. Что с ним будет? Поймёт ли он, что хозяин больше не вернётся? И что случится, когда поймёт?
– Я постараюсь заглянуть к тебе в гости, когда появится время, – сказала Василиса на прощание. – Вдруг передумаешь.
Мяун ничего не ответил. Его всецело занимало наполнение бурдюков.
Василиса не оглядывалась до тех пор, пока они не покинули Тёмные Леса. Только тогда она позволила себе взглянуть назад, на великую громаду леса, которая веками вселяла страх в людей, а ей благосклонно подарила несколько месяцев покоя и даже счастья. Василиса не просто покидала лес, она словно оставляла в нём частичку себя, но не потому, что теряла её, а потому, что хотела сохранить. Впереди их ждала неизвестность, которая, возможно, уже не выпустит их из своих цепких лап. Здесь Василиса хотела спрятать маленькое сокровище воспоминаний, чтобы оно застыло так же, как и время в этом древнем лесу.
– Ты идёшь? – окликнул её Кирши.
Василиса кивнула, безмолвно попрощалась с лесом и побежала догонять друзей.
Пустые деревни, сожжённые дотла, вытоптанные копытами и изрытые когтями. И ничего живого.
Они проходили селение за селением, но везде их ждала одна и та же картина. В груди Василисы клокотала ярость, а к горлу подкатывала тошнота. Очередная деревня встретила их мёртвой тишиной. Посреди пепелища высились одни лишь закопчённые печи.
– Это они называют свободой? – процедила она. – И это им мы будем предлагать мир?
– Зоран боится, – сказал Кирши, оглядываясь по сторонам. – И пытается запугать нас. Показать свою силу, чтобы воины испугались, что с ними он сделает то же самое.
– Это не отменяет моего вопроса, – огрызнулась Василиса, которой некуда было деть накопившийся гнев.
– Действуем согласно плану, – одёрнул её Атли. – Зорана боятся даже его собственные союзники. Если у нас не получится договориться с ним, возможно, получится перетянуть на свою сторону кого-то из них.
Лель кивнул:
– Под видом борьбы за свободу Зоран повёл своих людей вершить кровавую месть. Я уверен, многие его союзники уже поняли, что не за этим они шли. – Он обвёл рукой пепелище: – Наша задача – напомнить им об этом.
– И что, мы собираемся их простить? Свалить всю вину на Зорана, а остальным пожимать руки?
– Я и Зорану пожму руку, если это остановит кровопролитие, – неожиданно жёстко ответил Лель. Щёки его пылали. – Сначала нужно закончить эту бессмысленную бойню, а потом уже разбираться, кто виноват. А если начнём грести всех за их грехи, то и свою голову нам недолго на плечах носить. В конце концов, если бы не Гвардия и не Совет, не было бы никакого Зорана и никакой войны, ни тогда – пятьдесят лет назад, – ни сейчас.
Василиса хотела было возразить, но Кирши сжал её руку, призывая прислушаться. Она замерла. Есть кто-то живой?
Но нет, это просто ветер заблудился в печной трубе.
– Многие выжили, – сказал Лель. – Бежали в соседние княжества.
– Но многие не успели убежать, – отрезала Василиса и быстрым шагом направилась вперёд по дороге, туда, где наверняка лежала ещё одна сожжённая дотла деревня.
Чем ближе они подходили к Даргороду, чем больше оставалось позади разорённых селений, тем крепче Василиса утверждалась в мысли, что битвы не избежать. Зоран пришёл не договариваться и не строить свободную и безопасную жизнь для чернокнижников. Зоран пришёл мстить. Выместить свои обиды, вкусить власти, вознестись на вершину – всё, что угодно, но точно не спасать своих людей. Может быть, чернокнижники и верили его речам, добровольно, а не из страха, шли за ним. Но рано или поздно – Василиса была в этом уверена – чернокнижников самих нужно будет спасать от Зорана, потому однажды его меч начнёт косить и их.