– Жаль, что все лучшее всегда уходит к младшим сестрам, – сказала она.
Ответить на это нашим родителям было нечего. Мне кажется, они нервничали при визите сводницы и были поражены ее заключением. Но ничего не отрицали. Конечно, они были согласны – возражать было бы глупо – «нет, у нас обе дочери красавицы, что вы такое говорите», – когда сияющее свидетельство твоей красоты находилось прямо перед нами.
Это был первый раз, когда я по-настоящему увидела, как твоя звездочка своим ярким светом затмевала мою. Даже до того, как пришли священники. О боги, после священников все стало еще вдесятеро хуже, они сказали всем, что ты избрана богами и благословлена со дня своего рождения. Что ты не совсем человек, а благодетельница, ниспосланная с небес. Особенная.
Все это случилось потом. Но я возненавидела тебя со дня, когда приходила сводница. Мне было все равно, какая ты добрая, какая скромная, как ты всех любишь. Вся твоя милость только увеличила пропасть между нами. Ты могла позволить себе быть доброй, потому что была уверена в своем превосходстве.
Я воспринимала твою доброту как снобизм. И в день, когда пришла сводница, я впервые пожелала, чтобы ты умерла.
Ты слишком молода.
О боги. Слишком, неимоверно молода. Ты даже не начала еще жить своей жизнью. Ты видела только пески нашего маленького острова. Никогда не бывала на большой земле, никогда не посещала великих университетов, куда, как мы думали, ты однажды поступишь.
Как они могли заставить тебя отказаться от всего этого?
Солнце все ниже опускается над горами Даба, и каналы Арлонга сменяют яркую желтизну на жженое золото. Наше время подходит к концу. Знаю, мне следует ценить эти последние мгновения с тобой, целовать тебя и обнимать, но я могу лишь думать о том, что ты слишком молода, что это несправедливо, и от этого мне хочется кричать, хочется перевернуть этот сапман, прыгнуть в реку, обхватив тебя руками, потому что даже если нас постигнет эта водная участь, он хотя бы не получит тебя…
Нет, меймей[35], я в порядке. Просто устала. Сегодня был тяжелый день. Не беспокойся обо мне.
Спасибо. Тангулу я с радостью отведаю.
К тому времени, как мы достигаем гротов Реки о Девяти Излучинах, толпа – кажется, здесь все жители города, – собралась на берегу. Они наблюдают за тобой с разными выражениями на лицах: одни холодны в ожидании, будто гадают, почему ты так долго шла; другие прикрывают ладонями рты, распахнутые в ужасе. Некоторые плачут. Другие кричат о том, какая ты храбрая и как им жаль.
Мне хочется их ударить. Если им так жаль, то почему бы им самим не войти в этот грот? Почему они позволяют этому происходить? Почему никто не пытается это остановить?
Я знаю почему.
Год за годом жители нашего архипелага столько раз испытывали этот обряд, что мы знаем, какими будут его последствия, даже если никогда не постигнем причин. Мы знаем, что в год, когда мы пошлем жертву, пойдет дождь. А в год, когда не пошлем, будет засуха.
Нам по-прежнему неведомо, что случается с подношениями, которые уходят к Дракону. Мы не знаем, выживают они или нет, – но из грота никто никогда не возвращался, а кости жертв никогда не прибивало к берегу. Наверное, Дракон пожирает их целиком. Или, быть может, подношения ступают в пещеру и исчезают, уходя в иной мир.
Но родных это не утешает. Такая неопределенность ничуть не унимает боль родителей. Но их лишь двое, и их мнение ничто против всего Арлонга. Жители города приговорили мою сестру к смерти.
Кто может их в этом винить?
Засуха страшна. Засуха ведет к увядшим полям, пустым амбарам и раздувшимся животам, набитым хлопком, гусиным пухом и древесной корой. Засуха ведет к иссохшим телам, валяющимся вдоль каналов, где в живых не осталось никого, кто бы привязал к их лодыжкам камни и перекатил в воду. Засуха в тысячу раз хуже, чем быстрая и жестокая смерть одной маленькой девочки.
Как бы им ни было жаль, здесь никто пальцем не пошевелит, чтобы тебе помочь. Я это знаю. Потому мне лучше, чем кому-либо, известно, насколько себялюбивыми могут быть люди.
Сперва я стала мучить тебя своим безразличием.
Видишь ли, когда я тебя возненавидела, мне хотелось сделать тебе больно, а легче всего добиться этого, как мне казалось, было не обращая на тебя внимания.
На следующий день после того, как у нас побывала сводница, ты попросилась пойти со мной, когда я собралась проверить птичьи ловушки в лесу, и я сказала «нет».
– Ты будешь мешать, – ответила я. Прежде я никогда тебе этого не говорила, и мы обе знали, что это ложь; ты ловчее всех обращалась с этими ловушками. Но я все равно так сказала. – Ты всегда ходишь за мной по пятам. Неужели не можешь оставить меня в покое?
Я поразилась тому, как быстро у тебя на глазах выступили слезы. Я не ожидала, что ты будешь настолько разбита. На миг я оцепенела. А потом ощутила прикосновение толстого, извивающегося щупальца восторга – от того, что тебе было так важно мое мнение. Что я, твоя цзецзе, обладала такой властью над тобой.
Поэтому я начала постоянно тобою пренебрегать. Цзецзе, хочешь попускать со мной бумажных воздушных змеев? Нет. Цзецзе, пойдем слазим за кокосами? Нет. Потом ты наконец перестала меня звать, но я знала, что время ничуть не притупляло твою боль. У тебя не было больше друзей на острове – ты либо сама отпугивала других девочек твоего возраста, либо они отпугивали тебя. У тебя была только я, но я отказала тебе в дружбе.
Но мне было мало только причинить тебе боль, ведь все вокруг по-прежнему тебя любили. Если ты вдруг начинала плакать, кто-то всегда бросался к тебе и утирал слезы, говорил, какая ты особенная и чудесная. «Тише, тише, не плачь, маленькая жемчужинка. Ты же такая милая. Зачем тебе плакать?»
Я думала, что если смогу убедить жителей острова, что ты не так чудесна, каковой тебя все считают, то тогда мы, может быть, станем равны.
Вот почему я рассказала всем мальчишкам, что ты – белая змея.
Мы же выросли на историях о магических белых змеях – красивых женщинах, под чьим видом на самом деле скрывались могущественные демонические змеи, которые сотнями лет использовали людской облик, чтобы обманывать глупых мужчин и заставлять их в себя влюбляться. На большой земле истории о белых змеях – это истории любви. Их мужья неизбежно раскрывают их истинную суть, но несмотря на это, клянутся им в вечной любви. Любовь берет верх над их естеством. Белые змеи – не хищницы, они просто желают познать людскую любовь.
Но на нашем острове истории о белых змеях – это истории об обмане. Эти змеи соблазняют и манипулируют. Они ослепляют всех своей истинной природой – ядовитой, скверной и отвратительной. Когда священники выясняют их суть, они опаивают змей, чтобы те лишились своего человеческого очарования, а потом отрубают им головы.
В этом, сказала я мальчишкам, и состоит секрет твоей красоты. Вот почему твоя кожа сияет белизной, вот почему она не смуглая, как кокосовый орех. Вот почему твоя улыбка всегда так загадочна и соблазнительна. Вот почему ты могла за несколько дней предсказать, когда пойдет дождь; вот почему ты знала, что старший сын тетушки Ео ушибся, взбираясь на дерево, несколькими часами ранее, чем его нашли.
– Я видела, как она возвращается в свой настоящий облик, – сказала я им. – Она не может оставаться человеком бесконечно. Это ее изматывает, и ей нужно отдыхать. Когда она думает, что никто не видит, она снимает с себя одежду и сжимается в скользкий клубок. – Я сплела пальцы в воздухе для пущего эффекта. – Вот так она и спит.
Конечно, я никогда не видела ничего подобного. Но это звучало так грязно и так восхитительно. Они выслушали мою правду – через метафору – о том, как сильно я тебе завидовала и как ненавидела твои достоинства, которые никак не могли быть естественными, потому что будь они неестественны, как подразумевали мифы, то это были вовсе не достоинства, а демонические уловки.
Я не думала, что мальчишки поверили мне.
Я не думала, что они зайдут так далеко.
Мальчишки были неуемными, и мы знали их с детства. Мы ведь вместе росли. Вместе играли, рыбачили и лазали по деревьям. Вместе плавали голышом в океане, ничуть не стесняясь, потому что тогда наши тела были просто бесполыми и естественными. Мальчишки были шумными и бойкими; возможно, слишком вспыльчивыми и слишком быстро лезли в драку, но никогда не причиняли нам вреда. Мальчишки были хорошие.
Я думала, они посмеются над моей историей.
Я думала, они посмеются и подразнят тебя, когда увидят. Или хотя бы перестанут тобой восхищаться.
Прошу, поверь мне, сестра. Я никогда не думала, что они причинят тебе вред.
– Уже пора? – спрашиваешь ты.
В толпе стало тихо. Все выжидали.
Я смотрю на темнеющее небо. Солнце уже проливает краску на розовые облака, но еще не скользнуло к горизонту.
– У нас есть несколько минут, – говорю я.
– Хорошо, – отвечаешь ты. Ты стоишь, закрыв глаза. Я не знаю, о чем ты думаешь, но я и не спрашиваю. Я робко тянусь к твоему плечу, затем, так же неуверенно, отдергиваю руку. Мне хочется тебя утешить – это ведь мой долг, за этим Баба с Мамой послали меня с тобой, – но я не знаю, как это сделать. Я понятия не имею, что сказать, чтобы тебе стало легче. И я не могу утешить тебя жестами – я не могу быть сильно старшей сестрой, которая прижмет тебя к груди. Я давно отказалась от всех притязаний на эту роль.
– Я не боюсь. – Ты сама отвечаешь на мой вопрос. В твоем голосе нет страха. Ты говоришь с каким-то неземным спокойствием. Ты улыбаешься и сжимаешь мою руку. – Просто воспоминания нахлынули.
На нашем острове обитают смертельно опасные змеи, тонкие, как указательный палец, и длинные, как рука взрослого человека. Они прячутся в старых кострищах и кустах на опушке леса. Попадаются редко, но встреча с ними несет смерть. Одного укуса достаточно, чтобы жертва раздулась до нелепых размеров, каждая конечность распухла, как перезрелое, в красно-зеленую крапинку манго. В детстве нас учили распознавать их яркий окрас – красный или желтый вперемежку с черными полосками, как у сигналов тревоги. Когда наши родители находили гнезда змей, они зачищали их двумя средствами: дымом, чтобы выкурить их на открытое пространство, где мы стояли, поджидая их с лопатами, готовые рубить головы, и острым белым уксусом, которым поливали землю, чтобы тот обжег змеям животы, когда они попытаются уйти.