И даже стала лучше.
Поскольку ее чувства заключались в драконе – существе, которое она любила больше всего на свете, – Лакки могла наблюдать за ними, как ученая. Благодаря этому ей стало гораздо легче обсуждать свои проблемы с мамой. А еще – понимать окружающих. У Лакки впервые появились друзья. Люди больше не сбивали ее с толку. И она больше не сбивала с толку людей. И когда мама смогла видеть чувства Лакки, ей стало легче говорить о своих. И так ее боль, скорбь и недоумение стали улетучиваться и больше не представляли особой опасности. Она опять стала смеяться. И читать почту. Мама Лакки разрисовала драконами всю комнату Лакки. А потом и все остальные комнаты в доме. А потом стала рисовать драконов и продавать картинки, и неплохо этим зарабатывала. А спустя годы Лакки с мамой согласились с тем, что появление дракона было лучшим, что с ними случилось.
Осень перешла в зиму, та растаяла в весну. Лакки подметила за собой, что стала ходить к миссис Холлинз все реже. Ей ведь нужно было налаживать дружбу со многими ребятами. И организовывать детские праздники с драконом. А еще они с мамой и драконом каждую неделю ходили на экскурсии в музей или в зоопарк. Со временем Лакки стала все меньше заглядывать в гости, меньше думать о соседнем доме и вообще помнить о миссис Холлинз. Наконец однажды, играя в салки с драконом и другими ребятами, которые жили в квартале, Лакки и ее дракон очутились на незнакомом для себя заднем дворе.
«Это что, совы? – подумал дракон. – Я люблю сов».
– Я тоже люблю, – сказала Лакки. Она наморщила лоб. – Я раньше ухаживала за совами. Помнишь?
«Нет, – подумал дракон. – Но я помню лимонное печенье».
– Вот, – сказала миссис Холлинз. В руках она держала тарелку.
– Миссис Холлинз! – воскликнула Лакки. Она чуть не задушила старушку в объятиях, дракон закорчился в сжатом пространстве между ними. – Я по вам скучала!
– Я стою рядом с тобой уже полчаса. Если ты меня не видела, то тебе, наверное, стоит проверить зрение. Вот, угощайся печеньем.
Миссис Холлинз смотрела на Лакки сквозь свои большие толстые очки. Моргнула увеличенными глазами. Потом сощурилась.
– Ты вроде невредима. А как дракон? Ты его до сих пор не назвала, да?
Дракон, сидевший у Лакки на плече, заплел хвостик ей в волосы. Называть его было все равно, что называть правую руку или глаза. Ведь ее ноги были просто ногами, живот – животом, а дракон – драконом, вот и все.
– Моему дракону не нужно имя, – проговорила она с набитым печеньем ртом. – Мы уже знаем, кто мы.
– С кем ты там разговариваешь? – спросила мама Лакки.
Лакки подняла глаза. Она стояла посреди собственного двора. Ее дракон рассеянно теребил ее волосы.
– А? – спросила Лакки.
– Ух, – проговорила сова на дереве. – Ух, ух.
Лакки проглотила лимонное печенье.
– Ни с кем, наверное.
Миссис Холлинз смотрела, как девочка, ее дракон и мама ушли к себе. Затем, пожав плечами, созвала сов – те впорхнули в дом. А потом, грустно помахав на прощание, собрала свое оборудование, все свои изобретения, книги, устройства и приспособления, да и вообще весь дом – и просто улетела. Никто, даже Лакки, не заметил, что дом бесшумно оторвался от земли. Никто не заметил, как он воспарил над деревьями, над шуршащей листвой и поющими птицами. Никто не заметил, как он сверкнул на самом краю неба. И никто не заметил, как он исчез.
Я дракона себе ныне сделаю. Бет Кейто
Тело хрупкое,
человечее
не подходит мне
и душе моей.
Я дракона себе
ныне сделаю.
Кожу я сдеру
слово за словом,
распорю я швы
с бранью искренней,
эхо от нее
с детства уши рвет.
Я верну себе
те слова свои,
форму им придам
языком двойным,
рассеку ножами
клыков своих.
Опущу слова
в чрева кислоту,
пусть они бурлят
и питают пусть
моего дракона
живой огонь.
Крылья я сошью
из всех прошлых «я».
Тело, что душе
встарь не подошло,
обретает цель,
придает мне сил,
придает мне пыла,
чтобы звезд достичь.
Я есть голый нерв,
я есть звучный стих,
я багровый гнев
центробежности.
Я не древний зверь,
что деревни жег
и губил бесцельно,
бессмысленно.
Словеса огня
будут пулей вмиг,
как удар меж глаз,
неожиданный.
Чары приручу,
спавшие внутри
годы напролет,
и приму, что я
нечто большее,
нечто древнее.
Ведь могучий я
и достойный я
крепкой чешуи
на моих плечах,
кожи, что прочна,
как скала, крепка,
но чувствительна
одновременно.
Потому что, хоть
стану змеем я,
чувствовать хочу
каждой клеточкой.
Не стремлюсь от мира
я убежать,
хоть и часто он
избегал меня.
Высоко взовьюсь,
полечу искать,
чтобы тех найти,
кто со мною схож.
Ради них я буду
плевать огнем,
ради них приму
раны от мечей…
боль всегда легка
ради ближнего.
Ради них убежище
предложу
под своим крылом,
им я посулю
бегство, жизнь, любовь,
ликование
от того, что им
тоже по плечу
пробудить дракона
в себе самом.
Вместе с ними мы
познаем огонь,
ярость познаем,
формы наших душ.
Люди все еще,
но при этом мы
нечто большее,
бесконечное…
Ссылка. Джай Янг
Джай Янг (jyyang.com) – автор серии повестей «Тенсорейт», начатой «Черными приливами небес» и «Красными нитями судьбы». Их работы попадали в шорт-лист премий «Хьюго», «Небьюла», «Лямбда», Всемирной премии фэнтези, а также повести «Тенсорейт» становились лауреатом премии Otherwise Award (ранее известной как премия Типтри) в 2018 году. Автор более двадцати произведений короткой формы, которые публиковались на Tor.com и в журналах Uncanny, Lightspeed, Clarkesworld, Strange Horizons и других. Джай в настоящее время живет в Сингапуре. Является небинарной квир-персоной.
Когда дракон впервые заговорил с Линеаром, они еще не сели на планету. Их приговор еще не вступил в силу. Поскольку Линеар были ниже всех по положению среди жрецов, находившихся на борту корабля, и поскольку такова была их судьба, то им и выпало совершать ежедневные подношения божеству. Храм располагался в нижнем отсеке корабля, скрытый под его бьющимся сердцем и гудящим позвоночником. Облаченный в полный скафандр, Линеар пробрались через шлюзы, балансируя с капсулой сладостей и пеплом в руке. Ко времени, когда они достигли днища палубы, их свободную руку свело судорогой.
Яре не питали любви к людям. Драконы вообще редко этим отличались. Некоторые из них относились к своему заточению и поклоняющимся им людям с определенной долей смирения и даже бесстрастия, но Яре боролись со своими ограничениями вот уже сотню лет – каждым изгибом, каждой складкой своего тела. И хотя Линеар произносили правильные молитвы каждый раз, прежде чем пробудить двери храма, к их груди тотчас приставал липкий сгусток животного страха.
Внутри храма находилась вода. Холодная, чистая ключевая вода с родного материка, от пола до потолка, с голубоватым оттенком и непригодная для дыхания человеческими легкими. Вода была противоречием – жизнью и смертью одновременно. Линеар в своем герметичном костюме осторожно вступили в жидкий интерьер храма, прошли мимо витиеватых пористых колонн из кости и металла, спустились по позолоченным серебряным ступеням, к центру, где размещался алтарь из китового черепа. Краем глаза они увидели мерцание: рыбоподобные ленты целеустремленно рыскали вдоль стен храма. Яре были голодны и злы, как и всегда. Их ненависть пропитала воду, отчего у Линеара по коже забегали мурашки.
«Не глупи, – подумали Линеар. – Они ничего не сделают. Это просто такие трюки». И все же Яре были божественны, а кто знал, на что способны боги?
Линеар приблизились к черепу и поместили подношение в одно из просторных отверстий, в нужный момент произнеся заученные нужные слова. Вступая в объятия ночи, они часто задумывались, не были ли ошибки в словах возможной причиной постоянной злости Яре?
Световые ленты закружились в воде, сгустились и обрели явную форму. Хребет как у угря, радужные плавники и чешуя, белая корона свободно плавает в воде. Этот облик Яре был знаком Линеару – они нередко его видели.
Но на этот раз что-то пошло по-другому. Вместо того чтобы принять твердую змеиную форму – в какой драконы всегда изображались на картинках и в сказках, в какой привыкли представать человечеству, – очертания божества менялись, сжимаясь до более компактных, пока перед Линеаром не возникла знакомая фигура. Человек. Нет, не совсем: человекообразное двуногое существо. Совсем не человек. С черными глазами, белой кожей и все той же растрепанной короной из волос. Редкая форма, которую видели лишь святейшие из святых.
И уж точно не осужденные преступники вроде Линеара.
Яре моргнули и пошевелили своими кроваво-красными губами.
– Итак. Вижу, это ты. – Их голос, пронесшийся по воде, звучал, как стекло, разбивающееся о песок.
Линеар кивнули, не зная, что сказать. Их спешный и неполный курс подготовки не включал ничего, что касалось бы общения с богами. Тем более что Яре славились своей отчужденностью. Они никогда не говорили с людьми, вместо этого давая знать о своих желаниях посредством знаков на ветру и воде. Как вступить в разговор с богом? Линеар не знали, поэтому решили, что лучше вообще не открывать рот. В последнее время они часто так поступали, предпочитая выражению мыслей молчание. Жаль только, они не усвоили этот урок раньше. Если бы они поменьше открывали рот в прошлом, то могли бы уберечься от неприятностей.