Она бросает вниз еще обрезок – плоский кусочек размером с ладонь. Она не слышит, что дракон ест, но будто бы видит его, если только это зрение не обманывает ее в темноте.
– Я думала, ты будешь страшным, – говорит она. – Я думала, месячные тоже страшные. Мне всегда кажется, что что-то будет страшнее, чем на самом деле, но все это кажется пустым и странным, и иногда мне хочется умереть, потому что это было бы так же, как если бы я куда-нибудь убежала, навсегда, и больше никто не сможет на меня злиться… – Она вдруг прикрывает рот ладонями. Она никогда еще не говорила это вслух. Откуда оно в ней взялось?
Вы думаете, это дракон с ней так играл. Вы думаете, это, наверное, дракон питается эмоциями, он высасывает их и приносит ей такую боль, какую она не может осознать. Вы думаете, ее отец был прав, когда запрещал ей открывать дверь в сарай.
Сесили тоже обо всем этом думает. Но потом убирает ладони ото рта и вываливает половину всех обрезков через край чердака и начинает говорить снова, теперь медленнее. Она многое рассказывает дракону – секреты, чувства, страхи, желания. Дракон слушает, а может быть, и нет, может, он просто ест то, что она ему дала. Может, он вообще ее игнорирует.
Но ей все равно. Она никогда не могла ни с кем об этом поговорить, а теперь может, и все эти мысли поднимаются у нее внутри, будто дрожь, бегущая по позвоночнику. Наконец у нее появился тот, кто не будет ее ругать за то, что она боится или тоскует, у кого есть время ее слушать, кто, может, и не на ее стороне, но уж точно ей не враг.
Наконец Сесили нашла кого-то, с кем может поговорить о том, что в сарае у нее живет дракон.
Сесили шестнадцать, и в ее сарае живет дракон.
Последние три года она приходит на сеновал раз в неделю. Она рассказывает дракону все. Она не знает, слушает он ее или нет. Ей и не нужно знать. Она рассказала ему о своем первом поцелуе (два года назад, у ручья, когда Нолан подначил ее поцеловаться вместо того, чтобы подначить на прыжок со скалы). Она рассказала ему о том, как ее мать упала с лестницы (это случилось у Сесили на глазах, и она испугалась сильнее, чем могла бы предположить, но на следующий день все вернулось в норму, и ее мать стала такой же отстраненной, как всегда, только с большим синяком на ноге). Она рассказала ему о том, как хочет сбежать из дома, когда вынашивала такие планы, и рассказала о своем решении, что риск быть пойманной не стоит даже шанса добраться до города и исчезнуть навсегда.
– К тому же, – добавила она, бросая с чердака еще пригоршню обрезков, – если я исчезну, кто будет тебя кормить?
Сегодня она в сарае, и она начинает говорить еще прежде, чем успевает до конца взобраться по лестнице.
– Нолан опять меня поцеловал, – говорит она. Она задевает головой паутину и смахивает ее, подползая к краю чердака. Она содрогается, пусть ей и ненавистно это ощущение, будто у нее по загривку бегают крохотные ножки. – Он меня поцеловал! Я ходила в город купить яйца, и он был там, он проводил меня домой и поцеловал прямо на краю поля, ты представляешь?
Сесили знает, что ей стоило бы с подозрением относиться к этому мальчику. Вам не следует ей об этом говорить. Она знает, что от мальчиков случаются одни беды, и знает, что ей нельзя с ними встречаться, и знает, как ее мать и отец назвали бы ее, узнай они про Нолана. Она знает это, потому что они узнали о прошлом разе, когда Нолан поцеловал ее на большом пикнике для рабочих завода и их семей. Отец Нолана работает на заводе, и он узнал, что Нолан и Сесили целуются в большом надувном замке. Этот замок надули для детей, но они там не играли, поэтому Нолан и Сесили решили залезть туда и проверить, насколько там весело. Получилось так, что они упали, вместе, и не заметили, что пробыли там достаточно долго, чтобы отец Нолана пошел их искать.
Она знает риски, вот в чем суть. Но это же Нолан, и он держит ее руку в своей и гладит ее большим пальцем и обхватывает ее подбородок указательным, и она думает, может быть, а вдруг…
– Мне кажется, я люблю его, – говорит она дракону.
Дракон издает звук, который Сесили принимает за вздох. Сарай наполнило такое чувство, будто холодная вода смешивается с теплой – чувство, которое она раньше принимала за гнев, но теперь знает: это просто голод. Она бросает еще обрезков.
– Мне кажется, я в него влюблена, – говорит она, – и мне кажется, я хочу познакомить его с родителями.
Вы правы: это звучит рискованно. Это и есть рискованно. Ничего хорошего из этого не выйдет. Мать и отец Сесили не обрадуются, услышав, что она хочет привести домой мальчика. Но Сесили будет сидеть между братьями, когда скажет им, и братья будут держать ее за руки под столом, чтобы придать ей отваги, которой у нее не было, и она останется спокойной, рассудительной и смелой, и отец в конце концов вскинет руки и скажет, что ему просто нужно посмотреть на этого мальчика самому.
Когда Нолан придет на ужин, от принесет цветы для матери Сесили и виски для ее отца. Он будет нервничать и будет до боли вежлив. Отец Сесили будет допрашивать его так, что это будет выглядеть какой-то игрой, но все равно довольно угрожающей. Мать Сесили не скажет, одобряет она Нолана или нет. Средний брат Сесили объявит его приемлемым, а когда все уйдут спать, старший брат постучит к Сесили в спальню. Он крепко ее обнимет и скажет, что она нашла хорошего парня, а когда он разомкнет объятия, в глазах у него будут стоять слезы, потому что он знает: она нашла того, благодаря кому будет сиять.
На следующей неделе Нолан вернется на еще один ужин, принесет еще цветов и виски, и закрепится в роли того, кто держит Сесили за руку под столом.
Сесили семнадцать с половиной лет, и в ее сарае живет дракон.
У нее на пальце кольцо.
Она взбирается по лестнице и в левой руке, как всегда, несет ведро, и от его ручки кольцо впивается в мягкую кожу, где палец соединяется с ладонью. Это очень больно, и она делает себе мысленную пометку о том, чтобы на следующей неделе, когда будет опять подниматься по лестнице, повесить кольцо на цепочку и носить на шее.
Если бы не эта боль, она бы и не почувствовала царящего здесь голода. Теперь она уверена, что это голод, а не гнев – она привыкла к тому, как он усиливается, когда она поднимается по лестнице, и к тому, как он расползается волнами, если она слишком долго сбрасывает обрезки в темноту сарая. Обычно она не обращает на этот голод внимания, но сегодня, когда она взбирается по лестнице, он кажется обволакивающим, всепоглощающим.
Или он был бы таковым, если бы у нее не болел палец. Все ее внимание сосредоточилось на той боли – такой же, как когда она впивалась ногтями себе в ладонь, пока ее отчитывал отец или пока мать мучила ее своим затяжным холодным молчанием. Она замечает лишь боль, а на все остальное не обращает внимания.
Когда она добирается до чердака и ставит ведро на доски, боль в пальце проходит и тогда она замечает голод. Он обжигает, раскаленный добела, абсолютный голод. Он выбивает дыхание у нее из легких, она пытается издать звук, что-то вроде «о, нет», но не может, потому что голод душит ее в ту же секунду, когда она открывает рот. Она никогда еще не ощущала такого сильного голода, никогда еще не представляла его таким, и он у нее в голове, у нее в животе, и она не может этого вынести.
Она высыпает все содержимое ведра за край чердака, и голод немного ослабевает, достаточно, чтобы она смогла перевести дух. Она тяжело дышит, проводит тыльной стороной запястья по лбу, чтобы внезапно выступивший пот не попал в глаза.
– За что это? – спрашивает она возмущенно, задыхаясь. Ответа снизу не доносится – только шорохи: дракон шевелится. Она все еще ощущает этот голод, но теперь он окутывает ее, как зной летнего дня, а не так, будто в нее пальнули из огнемета. – И хрен с тобой, – шепчет она и нервно поворачивает кольцо на пальце. – Как бы то ни было, – говорит она, – я выхожу замуж.
Нолан сделал ей предложение накануне вечером. Они сидели на покрывале на поле за сараем, достаточно далеко, чтобы не ощущать драконий голод, и смотрели на звезды. На следующей неделе Нолану нужно было идти работать на завод, и он хотел сделать это прежде, чем ему придется уйти. Она знала, что он сделает, потому что средний брат сказал, что Нолан ходил просить разрешения у ее отца.
– Он хотел убедиться, что я правда этого хочу, – говорит она дракону. – Он сказал, что ему было жаль портить сюрприз, но он хотел убедиться, что я не запнусь из-за того, что не буду знать, как сказать «нет». – Она качает головой движущейся во тьме фигуре, прислушивается к медленному глубокому дыханию дракона. – Я сказала ему, что хочу этого больше всего на свете.
Она продолжает рассказывать дракону о том, как Нолан просил ее выйти за него замуж – как он встал на колено и дал ей кольцо, которое оставила ему бабушка, золотое, с алмазной крошкой. Когда она говорит слово «золото», ее охватывает новый приступ голода, свежего и жестокого, и она сворачивается в клубок и ждет, пока боль утихнет.
– У меня больше нет железа, прости, – говорит она сквозь слезы. Когда она извиняется, голод ослабевает, и она выпрямляется. – Я спрошу, нет ли у нас где-нибудь еще, – говорит она. – Обещаю. Все равно… думаю, мне нужно рассказать о тебе Нолану, да? И он тоже сможет приносить железо, а потом мы, может быть, станем кормить тебя вместе.
Не будь этот второй приступ голода таким сильным и всепоглощающим, Сесили, наверное, услышала бы, как ее отец взбирается по лестнице. Может быть, она услышала бы, как он влезает на чердак. Хотя сомневаюсь. Все-таки внизу находился дракон, и даже когда он ничего не делал, он все равно был огромным живым зверем, который дышал и переминался с ноги на ногу, скрипя, как старый корабль. Он шуршал чешуйками по полу и его когти впивались в землю, а сам он издавал звуки, которые не всегда было легко распознать, настолько они были нетипичны.
– Рассказать Нолану о ком? – Отец Сесили стоял прямо у нее за спиной, и она аж подпрыгнула от неожиданности. Она свалилась бы с сеновала, если бы он не ухватил ее за воротник. Он подержался за него чуть дольше, чем было необходимо, слегка его дернул, и Сесили вспомнила, как ей было шесть лет, и она распустила язык за столом, и чувствовала себя такой маленькой и слабой, сама не зная почему.