Вдруг валенки оттолкнулись и исчезли. Я растерялся. Рванулся было вперед. Но перед глазами очутилось чье-то лицо. Почти вплотную, нос к носу.
— Ты чего ползешь? — шепотом спросило лицо. — Тебе же велено остаться.
— Где?
— Там, у наших.
— А я у каких? Разве уже прошли?
— Давно. Вон, видишь немец ходит, — разведчик указал рукавицей.
Я присмотрелся — действительно немец.
— Живой?
— Кто?
— Немец-то…
— Ну, раз ходит, значит, живой… Давай шпарь обратно.
— Не-е. Я один заблужусь. Темно.
— Может, тебе ракетой посветить? — Глаза его озорно блеснули у самых моих. Он, как маленького, щелкнул меня в лоб. Крутнулся на животе, но потом снова повернулся ко мне, зашептал в лицо:
— Тогда не отставай от меня.
— Я и так…
Разведчик опять вертанулся на животе, и передо мною опять — валенки.
Ползли медленно, с частыми остановками. Потом замерли надолго. Так надолго, что я устал лежать, прислонился к валенкам щекой, притих и задумался: вот почти всю ночь на снегу, а тепло — что значит сухие валенки, это тебе не ботинки с обмотками. Да и шубенка… Хотя и безрукавка, но греет! Скоро, наверное, светать будет… А в разведке-то нисколько и не страшно. Это, должно быть, потому, что ребята такие дружные, опытные и смелые… А тут тепло на самом деле… Как будто печка греет. Только вот сбоку поддувает откуда-то. А-а, так это же в ту дыру в плетне, снизу которая. Мякину кто-то выгреб…
Вдруг — толчок. Очнулся в дрожи. Неужели спал? В лицо мне шепот:
— Поворачивай! Быстро давай назад!.. По своему следу…
Но ползать быстро я, оказывается, не умел. Сапу много, а продвижения вроде бы никакого. К тому же почти сразу потерял свой след. Запурхался, взмок. Кто-то подтолкнул меня.
— Давай сюда…
И когда впереди опять замаячили валенки, я успокоился и только проворнее нажимал на локти и на колени. Вдруг валенки мелькнули в воздухе и исчезли. Подполз — траншея. Тоже кувырком туда. Следом кто-то свалился мне на голову. Потом еще, еще…
Все были возбуждены, смеялись. Разговаривали уже не шепотом. Мне тоже было весело. Почему — не знаю.
— У кого кисет близко?
— У меня уши опухли — не достать…
— Ну жмоты! Никак на чужбинку не покуришь…
Я торопливо вытянул свой кисет.
— Нате, кто там просил.
— Вот, один сознательный нашелся…
Мне уж больно хотелось быть своим среди этой шумной веселой компании. Но кисет тут же вернулся ко мне.
— На, спрячь!
Каждый стал закуривать из своего. Оказывается, у ребят была такая шутка, когда у всех хорошее настроение, выкурить у кого-нибудь весь табак, а потом не давать ему своего, подтрунивать над ним. Надо мной шутить не стали — значит, еще чужой я среди них. Не приняли меня. Я это понял потом, позже.
Взвилось несколько ракет с немецкой стороны. Ребята, со сбитыми на затылок шапками, разгоряченные, озорно глядели на ракеты.
— Давай, давай, свети… после время-то.
Меня подмывало спросить, почему же «языка»-то не взяли? Ведь близко ходил. Значит, думаю, нельзя было — они же знают, когда можно, когда нельзя.
Кто-то торопливо подошел по траншее.
— Кончай, ребята, курить! Скоро светать будет. Надо затемно выбраться отсюда.
— Погоди, лейтенант, только закурили.
— Дай отдышаться.
Лейтенант тоже присел на корточки в траншее.
— Дайте дернуть разок. Закуривать уж не буду.
Руки с цигарками протянулись к лейтенанту…
Обратно шли так же неровно: то неторопливо, а то бегом. Наконец, спустились в балку, на дорогу, по которой возят на передовую кухню и боеприпасы.
Светало. И тут я неожиданно обнаружил, что один среди нас идет без маскхалата. Пригляделся — фриц!
— Батюшки! «Языка»-то все-таки взяли? — вырвалось у меня.
Рядом шагавшие ребята захохотали. Но необидно, без издевки. Скорее с торжеством: вот, мол, как удалось нам тебя разыграть — взяли пленного, а ты и не видел когда.
— А что, ребята, с новенького сегодня причитается, — начал кто-то, будто вспомнив о само собой разумеющемся, но всеми вдруг забытом.
— Точно! Крещение парень принял. Омовение надо сделать…
— Первый «язык» в жизни!
— Везучий ты!
— С ходу и — «язык»!
Я смутился. Пролепетал:
— А где я здесь что возьму?
— Это уж где хочешь!
— У старшины выпроси…
Взрыв хохота — видимо, это было самым смешным: выпросить у старшины водки.
— А если не даст, организуй так, чтоб не видел…
— А если увидел — чтоб не догнал.
Все смеялись и, конечно, не потому, что это было остроумно, а потому, что настроение у всех было расчудесным — «языка» ведем! И без жертв — никого на палатке не несем.
Кто-то пнул застылое конское яблоко. Начали гонять его по дороге, как мальчишки на деревенской улице. Толкались, прыгали, дурачились. «Боже мой, — улыбался я, — как хорошо-то в разведке!»
Мне казалось, что здесь всегда так…
И никто тогда не знал, что не пройдет и нескольких дней, как от всего взвода останутся лишь двое — Иван Исаев и я. Остальные полягут у вражеского дзота, покошенные пулеметами в упор…
Глава восьмая. Люди уходят в бессмертие
Тысяча девятьсот сорок третий год рождался в свирепых вьюгах, в беспрестанных вспышках немецких ракет, методическом, размеренном татаканье пулеметов.
Позиции нашего 971-го стрелкового полка по-прежнему находились в трех километрах от балки Глубокой. Уже третью неделю мы жили в тех же кем-то наспех сделанных землянках у штаба полка. Стояло сравнительное затишье, какое обычно бывает перед большим сражением, Это самое тяжелое время для разведчиков. Почти через день — добывай «языка», нужно внимательно следить за передвижениями противника.
Но «языка» нет уже неделю.
Вьюга валит с ног, залепляет глаза, рот. А здесь, в землянке, тепло — всю ночь гудит печурка, сложенная из двух патронных цинок. В ней сизым огнем горит тол из противотанковых мин — дров на сотню километров вокруг не сыщешь. Сушится гора валенок. Валенки должны быть обязательно сухими, иначе будут скрипеть на снегу…
Четыре часа утра. Заскрежетала повешенная на входе обледеневшая плащ-палатка. В землянку один за другим протиснулись четверо разведчиков в белых заснеженных маскхалатах. Автоматы и те замаскированы белой марлей.
Первый — Иван Исаев — закинул за спину шапку вместе с белым капюшоном. Иван — круглолицый, белокурый, с голубыми девичьими глазами. На губах и подбородке легкий пушок. Устало вытер рукавом лоб. Вяло спросил:
— Закурить у кого-нибудь есть?
Поднявшись с лежанок, разведчики сонно потягивались. Кто-то протянул кисет. Исаев оторвал газетный лоскут, подрагивающими пальцами стал скручивать цигарку. Потянулись к кисету остальные трое.
— Лейтенант где? В штаб пошел?
— Нет, — ответил Исаев, мусоля цигарку. — Принесли лейтенанта. На землянке лежит.
Второй разведчик, чубатый Иван Сыпченко, комсорг взвода, так же тихо добавил:
— В голову его. Ничего сказать не успел.
Долго все молчали. Десяток рук потянулось к кисету. Последнему досталась табачная пыль.
Казнодий, носатый черноглазый южанин, резко толкнул ногой открывшуюся дверцу печки, она с жалобным скрипом захлопнулась. Спросил сиплым голосом:
— Опять не подпустил?
— Нет, на этот раз были в траншеях, — неторопливо, между двумя жадными затяжками ответил Исаев. — Напуганные уже. Ставят по два часовых. Одного я снял. А второго не успел. Заорал, скотина.
Как правило, не любят разведчики рассказывать подробности. Краснобаи не в почете здесь. Того, что сказал Исаев, — достаточно. Остальное понятно и так. Понятно, что после вскрика часового гитлеровцы выскакивают из блиндажей, начинается рукопашная. В такой обстановке пятерым «языка» не увести — самим бы уйти.
— Лейтенанта от самых траншей несли? — спросил Казнодий.
— Нет, на нейтралке убило, когда отходили…
Хоронили лейтенанта на своем кладбище — на кладбище разведчиков. Пехота своих не хоронит в такую погоду — просто складывают штабелями в укрытии. У разведчиков — неписаный закон: всех убитых, как бы трудно ни было, выносить с поля. За месяц много уже выросло на взгорке, обдуваемом ветром, холмиков, много стоит сколоченных из нестроганых артиллерийских ящиков пирамидок со звездочками из консервных банок. Прибавилась и еще одна.
Речей не произносили. Неторопливо — как и все, что делают разведчики днем, — обнажили нестриженые головы, выпустили, держа над головой автоматы, по диску, и так же молча гуськом спустились в балку. О лейтенанте больше не говорили — не принято говорить об убитых. Очередную смерть переживают молча, каждый по-своему. Вспоминают о погибших на отдыхе, а здесь нет времени.
После мне рассказывал ординарец командира полка, что в то утро, едва взошло солнце, майору позвонил по телефону начальник штаба дивизии и спросил, вернулись ли разведчики.
— Да, — ответил майор, вздохнул и совсем не по-военному добавил: — Понимаете, опять с пустыми руками. Замучились ребятишки.
Начальник штаба, видимо, издерганный многими бессонными ночами, нервно закричал:
— Все замучились!.. «Язык» нужен срочно! Любой ценой нужен — надеюсь, вы-то понимаете! Срочно — любой ценой!..
Командир полка, конечно, понимал, что «язык» нужен как никогда. Готовится генеральное наступление по ликвидации сталинградской группировки. Но понимал он и разведчиков — не дается «язык». Бывает такая обстановка: невозможно взять — что хочешь делай. Полвзвода уже легло у вражеских траншей…
А через час командира дивизии вызвали в штаб армии — ожидалось прибытие командующего фронтом.
…На следующую ночь мы снова уходили за «языком». Уходили все.
Как обычно, на несколько минут остановились у штабной землянки, по традиции ожидая напутствия командира полка, которого любили, как заботливого отца. На этот раз он вышел в таком же белом маскхалате, как и мы. Все поняли: всем лечь у фашистских траншей, а пленного взять — иначе нельзя.