ийти в голову, что какой-то фанатик рискнет перейти стометровую нейтральную зону средь бела дня! Ведь стоит кому-нибудь из бодрствующих случайно кинуть взгляд в нашу сторону, и тогда…
Обычно в таких случаях говорят: «Повезло парню!»
Может быть, и повезло. Но кто не рискует, тому никогда не повезет — это же истина.
Внешне Костя почти ничем не отличался от всех, особенно когда в маскхалате. А так, в обычное время, ходил в черном флотском бушлате, но в армейской гимнастерке, через расстегнутый ворот которой виднелась полосатая тельняшка. Трудно сказать, чем он больше гордился — тем, что он разведчик, или тем, что моряк. Но все звали его Полундрой — в разведке почти каждый имел кличку. И не в порядке конспирации, а просто по привычке.
Жизнь во взводе шла по своим неписаным законам, с соблюдением каких-то давнишних традиций, с учетом неуловимых на первый взгляд нюансов. Я заметил, что когда готовились малые группы на задание, ребята почему-то избегали брать с собой Костю Полундру. Никто не хотел его иметь в своей «паре» или «тройке». Сначала меня это удивляло. Как-то спросил я об этом Кольку Виноградова. Тот помялся, что-то промямлил невнятное.
— Ну, а все-таки? — настаивал я.
Колька вдруг спросил раздраженно:
— Ты в деревне когда-нибудь жил?
— Приходилось.
— Ты видел, чтоб запрягали в одну упряжку рысака и рабочую лошадь?
— Так он что, рысак?
— Дурак ты, — сказал Колька и отошел.
Когда на задание шла большая группа, Костю не пускали вперед. Никогда не назначали его старшим группы, хотя по смекалке и смелости он, конечно, не имел себе равных во взводе. Я замечал, что стоило только выйти на нейтральную зону, как Костя преображался. Флегматичный и несколько вяловатый «дома», он превращался здесь в сгусток неукротимой энергии. Именно неукротимой. После одного случая командиры взвода стали поручать кому-нибудь из ребят присматривать за ним во время операции, чтобы не выкинул какого-нибудь фортеля.
А случай был такой. Обложили мы дзот. Лежим в ложбинке, ждем, когда к утру успокоится вся оборона и эта облюбованная нами огневая точка. Вдруг слышим, кто-то сопит. Насторожились. Сзади нас шепот:
— Эй, вы, помогите! Разлеглись…
Оказывается, Костя сползал уже метров за триста к другому блиндажу, оглушил часового и тащит его волоком по снегу.
Конечно, от начальника разведки полка ему попало. Но смеху было много. Над нами. Ребята рассердились на него.
— Ты чего дурью маешься?
Он с кислой миной ныл:
— Скучно большой оравой ходить. Тоска зеленая… Лежишь, ждешь, аж спать охота.
Однажды он действительно уснул. Под носом у противника захрапел. Шарахнули его пинком под бок… И взял нас смех! В пятнадцати метрах вражеская траншея, а мы — давимся от смеха.
Он был рожден для разведки. Интуицию имел сверхъестественную, реакцию мгновенную. В критическую минуту у него вроде бы все само собой получалось, да так здорово, что сколько бы ни думали потом, лучшего выхода не находили…
На Украине однажды наша группа в пять человек неожиданно очутилась впереди отступающих гитлеровцев, у них в тылу. Уже стемнело, когда мы вошли в село Старая Синява. Недалеко от перекрестка дорог мы повстречали женщин. Спросили, есть ли немцы в селе, много ли их проходит по селу и куда в основном направляются. Вдруг из-за угла на полном галопе вывернулся всадник. Мы не успели сообразить, что к чему, как Костя, словно пружина, метнулся навстречу, впился во всадника, проволокся на весу десяток метров, но все-таки стащил фрица с седла. Второй, скакавший следом, успел повернуть. Часть из нас кинулась помогать Косте, другие торопливо палили из автоматов по припавшему к луке всаднику. И все же он ускакал. А может, где и свалился — промазать мы не могли, слишком уж близко была цель. Костин же «трофей» оказался офицером, дал ценные сведения.
Таков был наш Костя Полундра — неожиданный, загадочный. По-моему, не один я — никто во взводе не понимал его. Поэтому и держался он среди разведчиков как-то обособленно, у него не было среди ребят близких друзей. К тому же он почти всегда молчал. Но не в том беда — говорунов в разведке не больно-то жалуют. Его недостатком было то, что, подчиняясь сиюминутному влечению, весь во власти каких-то своих соображений, он забывал думать о других, не видел возможных последствий для окружающих.
Его ранило на Буге. Ранило осколком в ногу, кажется, с переломом кости. И мне выпало везти его в госпиталь (я должен был доставить и сдать в штаб дивизии пленного и отвезти Костю).
Он лежал и смотрел в небо. Я привалился спиной к передку, поглядывал на нахохлившегося с поднятым воротником немца, наслаждался пригревавшим солнцем, тишиной вокруг, запахом влажного снега, сена на телеге. Вдруг Костя перевел глаза на меня, вяло улыбнулся.
— Вздохнут теперь ребята… В тягость я был.
— Брось ты, Костя, — попытался я возразить.
Он снова долго смотрел в высокое небо.
— Чего бросать! Сам знаю, неуклюжий я какой-то. Меня и мать звала непутевым. Всю жизнь я такой… А ребята хорошие во взводе. И я ведь хотел, чтобы все было как лучше. Не получалось у меня. Всю жизнь у меня так — не получается.
Сейчас, когда я заканчиваю писать о нем, о Косте Полундре, я думаю: наверное, начальник разведки полка должен был использовать его иначе — не посылать на рядовую работу вместе со всеми, а подобрать ему такого же напарника и давать им только чрезвычайные задания. И еще я думаю: сколько порой и сейчас талантливых людей не на своем месте, сколько из них сами этого понять не могут. А помочь им вовремя не всегда есть кому. Ведь для этого тоже требуется особый талант.
Глава шестнадцатая. Он не успел совершить подвига
Тот, о ком я хочу рассказать, не закрывал грудью амбразуру, не выходил один на один в открытом бою с танком, не пробирался в немецкие штабы, не добывал из вражеских сейфов стратегических планов. Он просто воевал, как воевали миллионы. И останься жив, он и сегодня не требовал бы к себе особого внимания, как не требовал его на фронте. Разве только в старости прикреплял бы 9 Мая к выходному костюму пурпурную звездочку и три-четыре медали.
Но его нет в живых.
Имя его Яков Булатов.
Его знал весь полк, и весь полк звал его Заюшкой. Эта кличка появилась то ли потому, что у него выпирали два вставных передних зуба при его скуластом круглом лице, то ли потому, что однажды принес он в землянку раненого зайчонка, заботливо перебинтовал его и чуть не побил повара, когда тот хотел сварить из него суп. В свободное время Яков часами играл с зайчонком, называя его ласково не «зайчик», не «заинька», а «заюшка». Я догадываюсь, что он, наверное, очень любил детей и все свое чувство изливал на этого зверюшку. Словом, так или иначе, но кличка приросла к нему, он откликался на нее, как на собственное имя.
Был он веселым, никогда не унывающим. Не помню, чтобы он когда-либо жаловался на что-то.
Не раз брали мы вместе «языка», лазили в ближайший вражеский тыл. С Яшкой Заюшкой охотно ходили ребята в «паре» или «тройке». С ним, по себе знаю, почему-то чувствовали себя увереннее и даже безопаснее, хотя он не был богатырем. Небольшого роста, очень коренастый, плотный. Но что-то могучее угадывалось в нем. Мы подсознательно чувствовали это и тянулись к нему. Да и просто знал каждый, что это надежный парень, может, чуточку смелее других. А в остальном он был такой же, как и все. Над ним так же, как над всеми, подшучивали, так же «разыгрывали», как и остальных: народ у нас подобрался веселый, каждый третий — мастак на розыгрыши.
В конце декабря сорок третьего года наша дивизия участвовала в боях за Житомир. Но в город мы не входили, преследовали отступающего врага через пригород, обойдя Житомир стороной. Преследовали долго. Из-за распутицы войска растянулись. В это время в полках были созданы взводы конной разведки, в задачу которых входило висеть на плечах неприятеля. Но даже верхом мы не всегда успевали за бежавшими фрицами.
В одно из сел за Житомиром мы въехали глубокой ночью. Проехали до половины села — противника нет. Кони вконец измотаны, мы тоже. Решили заночевать. Завернули в ближайший двор. Жителей — ни души. Поставили лошадей в пригон, отпустили подпруги, хотя очень хотелось дать коням полный отдых, снять седла. Засыпали овса. Сами повалились в избе.
Как ни хотелось спать, все-таки забота о лошадях у Булатова, унаследованная от многих поколений предков, была сильнее. Часа через два он вышел в пригон посмотреть. Сейчас я поражаюсь той ребяческой беспечности нашей: ложась спать, мы не выставили даже караул, не говоря уж о том, что не обследовали село до конца, хотя бы главную улицу. И вот Булатов вдруг вбегает в избу и громким шепотом кричит:
— Немцы!..
Как ни были мы измучены бессонными ночами, вскочили все мигом.
— Где?
— За этим двором лопочут… рядом который…
Выскочили. Замерли, прислушиваясь. Точно, лопочут. Перелезли через плетень в соседний двор, стали подбираться ближе. Оказывается, за соседним двором, в переулке стоит танк, вокруг него ничего не подозревающие гитлеровцы. Осмотрелись — нет ли еще где поблизости — и потом уж отвели душу: на полные диски резанули в упор!
Спасся только тот, что сидел в танке, Булатов после вытащил его за шиворот.
Досыпать в эту ночь не пришлось. Выяснилось, что другой конец села, куда мы не проехали, кишмя кишел оккупантами. Заливистая автоматная трескотня да несколько гранат, брошенных нами, довершили панику — фрицы, беспорядочно отстреливаясь, бежали.
Так вшестером мы заняли село, захватили совершенно исправный «тигр» и взяли в плен огненно-рыжего ефрейтора. Булатов потом смеялся:
— Так будем воевать, коней не надо — на танках ездить будем…
На нашем участке фронта противник отступал до Любара. Мы с ходу выбили его из маленького живописного городка, но дальше продвинуться уже не могли — тылы дивизии растянулись, батальоны устали от многочисленных наступательных боев и длительных переходов: мы прешли без отдыха через всю Житомирскую область по бездорожью.