Сейчас она попала в руки таких людей, как Солженицын, и дана им на откуп. Когда вышел «Один день Ивана Денисовича», то я был в восторге, меня покорил и метод писателя, это нанизывание фактов и фактиков, из которых со страшной обнаженностью встает картина превращения человека в скотину, и полная достоверность и правда. Конечно, Солженицын не видел и малой части того, что пало на мою долю, он был в рабочем лагере, а я был в лагере уничтожения. Он был после войны, а я в руках Н. И. Ежова, так сказать, на самой свадьбе, а это разные эпохи и разная степень ужаса.
Другого, написанного Солженицыным, я не читал, но много слышал по радио и должен сказать, что категорически отрицаю всю его концепцию. Для него вся история Советской власти — это насилие, лагеря, террор и подавление воли народа. Поэтому он начинает с 1918 г. Был ли террор во время Гражданской войны? Несомненно, был. А может ли быть гражданская война без насилия? Что было бы с революцией, если б она не боролась с атаманом Анненковым, вспарывавшим животы беременным женщинам, конституционными методами? Что можно противопоставить насилию, кроме насилия? Я свои отроческие годы провел на Украине в годы Гражданской войны и все видел своими глазами, и красный террор, и белый террор, и спорить о количестве убитых, расстрелянных не вижу смысла, а также высчитывать, как Солженицын, сколько расстреляла ЧК.
Для меня все, что было, и то, что есть частично и сейчас, — это не социализм, а извращение социализма.
Я считаю, что наш народ созрел сейчас для демократических преобразований, мне импонирует точка зрения многих коммунистов Запада, и моя рукопись написана для того, чтоб люди помнили, какова на вкус диктатура, чем она пахнет для простого человека.
Мне кажется, что такие книги нужно издавать у нас, а не замалчивать и скрывать целую эпоху, что дает возможность действовать таким, как Солженицын, у которого нет ничего, кроме ненависти и злобы.
Кончаю я свое послесловие обращением к тем, к кому попадет эта рукопись после моей смерти.
Как посмертное завещание, прошу: ни при каких обстоятельствах не публиковать ее за рубежом. Перефразируя Толстого: «Какой я ни есть, а Бонапарту я не слуга».
Верю, что настанет день, когда ее опубликуют у нас дома в России, а лаять на свою родину из чужой подворотни не хочу. А пока пусть лежит хоть 20 лет.
1965–1976
Леонид Самутин НЕ СОТВОРИ КУМИРА
Самутин Леонид Александрович (1915–1987) — геолог, во время Великой Отечественной войны попал в плен, где вступил в РОА генерала А. А. Власова. Был пропагандистом, редактором газеты. В 1946-1955 гг. отбывал наказание в воркутинских лагерях. Познакомившись с А. И. Солженицыным в 1967 г., дал ему материалы по истории власовского движения. Был хранителем копии «Архипелага ГУЛАГ», переданной ему в Ленинграде Е. Д. Воронянской и изъятой сотрудниками КГБ в конце августа 1973 г. В 1970-е гг. Самутин написал воспоминания о своей судьбе и о знакомстве с Солженицыным. К тому времени его отношение к личности и деятельности писателя стало резко негативным. Рукопись «Не сотвори кумира» была изъята у Самутина сотрудниками КГБ, которые обещали издать её в доработанном виде. Однако в процессе «редактуры» она стала носить ярко выраженный пропагандистский характер. По мнению самого Самутина, «все оценки смещены до полного искажения действительности, и мне это неприятно. Кроме того, я считаю это всё той же большой ошибкой — ругать и поносить, вместо того чтобы объяснять». (Эта мысль указывает на глубину и трезвость взглядов автора, который обладал к тому же незаурядным литературным талантом.) В 1990 г. «отредактированные» главы его воспоминаний публиковались в «Военно-историческом журнале», что вызвало протест наследников. Аутентичный текст Л. А. Самутина был опубликован лишь в 2002 г. в книге «Я был власовцем…» (СПб., издательство «Белое и Черное»). В данной публикации использованы фрагменты этого издания.
Когда теперь я читаю его книги, я удивляюсь своей слепоте, которой был поражен 10–15 лет назад. Как тогда я не видел полуправду, искусно поданную за истину в последней инстанции, прямую ложь, с цирковой ловкостью выданную за достоверность. Он остается артистом, притворщиком всегда: и когда пишет, и когда говорит.
Летом 1967 г., когда я был в гостях у Марии Константиновны (матери первой жены Солженицына Н. А. Решетовской. — Ред.), рассказывая о молодости Солженицына, она сказала:
— А Саня ведь большой артист. У него настоящее драматическое дарование. Он даже сильно колебался в молодости — по какому пути пойти — по артистическому, театральному или по литературному…
Тогда я не придал большого значения этому рассказу Марии Константиновны, только подумал о том, как щедра оказалась мать-природа, наградила Солженицына таким богатым букетом дарований и талантов.
Можно вполне определенно утверждать, что своим актерским дарованием он пользуется и в литературе, особенно тогда, когда он, так или иначе, касается своей личности. Только талантливый артист может так рассказывать о себе неточными словами, намеками, недомолвками, полуправдой, что у читателя создается и впечатление полной искренности автора и, в то же время, то представление о вопросе, которое требуется автору, хотя в действительности все может быть и совсем по-другому. Сколько угодно таких примеров разбросано по его книге «Бодался теленок с дубом».
Прямо с первой же страницы рассказа о себе самом и начинается это актерство.
«…Нырять в подполье, и не о том печься, чтобы мир тебя узнал, а чтобы наоборот — не дай Бог, не узнал — этот писательский удел родной наш, чисто-русский, русско-советский…»
Читатель и в самом деле думает, что писателю Солженицыну приходилось прятаться от людей, чтобы только не узнали, что он пишет. Но стоит вспомнить годы — годы! — 1965–1974, т. е. целых девять лет, и нельзя в целом найти другого такого писателя, который предпринимал бы столько энергичнейших и ухищреннейших действий, чтобы немедленно и как можно шире именно весь мир узнавал, что он пишет! Ну как раз наоборот тому, что он сам сказал!..
Не так давно, несколько лет назад, ушла от меня книга в рукописи, с авторскими правками на полях и между строчек. Человек, написавший книгу, мелким, почти бисерным почерком внес в машинописный текст свои поправки, изменения и дополнения. Рукопись попала ко мне на хранение еще за четыре года до этого, а всего прошло двенадцать лет с тех пор, как судьба познакомила меня с тем человеком.
И вот сейчас эта книга снова лежит передо мной — на этот раз уже в напечатанном виде. Парижское издательство издало ее тремя пухлыми томами, напечатав на толстой, ярко-белой бумаге с глянцевой красочной обложкой.
Авторское предуведомление к книге звучит, как великопостный колокол:
«Со стеснением в сердце я годами воздерживался от напечатания этой уже готовой книги: долг перед живыми перевешивал долг перед умершими. Но теперь, когда госбезопасность все равно взяла эту книгу, мне ничего не остается, как немедленно опубликовать ее.
А. Солженицын Сентябрь 1973»
Эта книга — «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, и рукопись именно этой книги взяла у меня госбезопасность в ночь с 29 на 30 августа 1973 года[6].
Когда-нибудь историки литературы будут копаться в архивах, отыскивая детали ушедших событий, сопровождавших появление на свет «Архипелага». Сам автор прямо связывает свое решение о его публикации с изъятием экземпляра рукописи госбезопасностью. До меня задним числом дошли слухи, что ему нужно было изъятие рукописи госбезопасностью, чтобы иметь неоспоримый объективный предлог дать «команду» на Запад для печатания книги, рукопись которой и фотопленка была еще раньше переправлена им туда. Но это — слухи, и у меня нет прямых доказательств, опровергающих или подтверждающих эту версию. И в этом-то пусть разберутся будущие историки[7]. Вспомнил свою собственную реакцию на эту странную книгу. Прочел первый том залпом и пришел в восторг. Не думайте, что я не заметил нелепостей и несуразностей, натяжек, искажения фактов, выдумок и тому подобного. Кому-кому, а мне-то описываемое в рукописи было достаточно знакомо. Но я пришел в веселое, если не сказать победное, настроение. «Так и надо! — мысленно восклицал я тогда. — Пусть опровергают! Пусть доказывают обратное! Комочки грязи все равно присохнут! Клевета, ну и пусть! Зато влепил А. И. им пощечину!»
Впрочем, моего энтузиазма хватило ненадолго. Быстро пришло похмелье. Сначала я подумал о многочисленных «достоверных данных», которых так много в этой книге. Боже, как они мне знакомы! Еще с тех времен, когда я занимался пропагандой во власовской армии и нас усиленно питали материалами из геббельсовского министерства пропаганды. Да и в вермахте не было батальонной библиотечки, в которой не валялись бы тощие брошюрки о «большевистских зверствах». В них в разных комбинациях цитировались достижения безымянных гениев статистики, с предельной точностью знавших все о стране, где они никогда не были, ни с одним гражданином которой они не беседовали и о которой за всю жизнь не прочли ни одной путной книги. Великолепные «свидетельства жертв», которые поначалу показались мне горючим материалом, способным кое-что запалить в этой стране, теперь приводили меня в бешенство. Кто поверит в эту «туфту»? Из каких шепотков на нарах, от каких жалких личностей слышал Исаич, а потом силой своего авторитета попытался возвести в ранг непреложной истины эти «открытия»?
Но, пожалуй, самое большое разочарование вызвали у меня, как это ни странно, те немногие страницы «Архипелага», где автор писал правду. Вот он на «общих работах» в сравнительно легком подмосковном лагере. Пребывание его там продолжалось три недели из восьми лет заключения. Всего три недели Александр Исаевич был как все. Впрочем, нет — в значительно лучшем положении, чем все, чем 99 % заключенных: с передачами, возможностью свиданий, спокойным режимом. И что же? Проклятия судьбе, мысли о смерти, ненависть ко всем окружающим… Вопли, которых никогда не слышали ни в штрафных изоляторах, ни в бараках усиленного режима, ни за Полярным кругом, ни на лесоповале — во всех тех местах, о которых Солженицын знал только понаслышке и где действительно можно было отчаяться… А что стоило поведение героя книги на следствии?