Как не понять, куда это все клонится?
Наш рудницкий кум ласково смотрит, улыбается, головой мне кивает, поддерживает, на утвердительный ответ подталкивает.
Можно, конечно, сразу сказать — нет, и все, и лучше было бы, меньше канители и мытарства. Но еще не затвердел я настолько, сколько надо для такого ответа, и решаю про себя избрать другую тактику — прикидываюсь дурачком, понимаю-де мол буквально.
— Да, конечно, я сознаю свою вину, благодарен родине, стараюсь честно работать на своем месте…
— Да нет, не о такой работе мы говорим, — досадливо перебивает меня майор. — Что это за работа, ничего она не значит. Другого на ваше место посадят, будет делать то же самое. Нам помогать надо, вы понимаете? Нам помогать! Вот это та работа, которой вы сможете заслужить полное прощение…
Василий Васильевич уже не улыбается, смотрит цепко — и куда исчезло это добродушие с его лица?
Сначала я молчу. Но понимаю, что роль дурачка требует и соответствующего ответа.
— Как это вам помогать? Я не совсем понимаю…? — Переглянулись майор со старшим лейтенантом, и майор опять мне говорит:
— Ну, скажем, так: вы будете нам сообщать, кто к вам новый поступил на работу, кто от вас убыл, куда убыл? Когда?
Да, да, — думаю, — тактика понятная. Сначала дай нам мизинчик, а уж остальное мы сами заглотим. Но продолжаю роль:
— Так ведь такие данные вы всегда сможете в УРЧе получить, даже просто по телефону, быстрее и точнее…
Молчит майор. Вижу, зубы начинают сжиматься, желваки обрисовались… Василий Васильевич заговорил:
— Вы понимаете, Леонид Александрович, что ведь от нас многое зависит, по существу, все от нас зависит — и ваша работа, и ваше существование в лагере… Мы многое можем! Можем помочь вам остаться на хорошей работе, можем подобрать еще лучшую, а можем — и отобрать… Все можем!
Он опять заулыбался своей ласковой улыбкой.
Хитрый же ты лис! — подумал я. Чуть ведь было не поверил твоей улыбке. Но продолжал Василий Васильевич:
— Понимаете, что с нами нельзя ссориться. Неразумно. Лучше с нами жить в дружбе. Это значит — помогать нам. Тогда и мы поможем. Так как — согласны?
И замолчал. И майор молчит. Четыре глаза смотрят на меня. Нет, не смотрят. Просверливают. И ждут.
В груди у меня похолодело. Но и легко стало. Вот и подошел этот момент, последняя черта. Дальше уже отступать некуда. Игра в дурачки кончилась, надо отвечать. А ответов — только два. Или — или!
Да нет же! Один ответ только. И понимаю теперь, хоть и с опозданием на полчаса, что надо было его сразу давать:
— Нет! — говорю.
И поглядел в глаза майору. Тот не мигает, смотрит в упор.
Опять переглянулись начальники.
Снова заговорил Василий Васильевич. Называет меня уже не по имени-отчеству, а по фамилии. И в голосе уже нет больше мягкости, металл появился, и уговаривающие интонации исчезли, жмет напрямую. Больше угрозами, чем уговорами и доводами. После третьего моего «нет» майор включился. Заработала тяжелая артиллерия. Вцепившись в подлокотники своего кресла, подавшись вперед, прожигая меня глазами, он загремел:
— Да что с тобой разговаривать, так твою растак, чего расселся тут на стуле. Марш на свое место, вон твоя табуретка. Там и сиди!
Я перебрался на «позорную табуретку» — и почувствовал себя лучше! Привычнее как-то, а главное — подальше от них, расстояние увеличилось! Пусть они там бушуют, я здесь в безопасном далеке.
Часа полтора, либо два, продолжалось это уламывание. То оба снижали тон, переходили на уговаривание и улещивание, то опять начинали грозить и стращать всеми страхами.
Я чувствовал, что мне надо только молчать, слушать и сидеть, не возражая. Не вступая в споры, возражения, и только на прямой вопрос — Да? — отвечать: — НЕТ!
Наконец, Василий Васильевич сказал мирно:
— Ну, мы понимаем, это для вас так неожиданно, вы не готовы для такого серьезного разговора, вам надо отдохнуть и успокоиться. Вы подумайте еще, немного погодя мы продолжим.
Вызвав дежурного, отправили меня в ту же камеру, а сами, как я услышал, выходя, собрались в столовую свою, пообедать, подкрепиться.
В камере своей я действительно быстро остыл, даже и физически. На голодное-то брюхо голова лучше работает. Сообразил я, что первый раунд-то я выиграл! Ничего они от меня не получили! Веселее мне как-то стало. Ну, думаю, так и буду держаться и дальше, попрыгают, попрыгают вокруг меня, да и отстанут. Вот только потом что будет…
Через час снова привели меня в тот же кабинет, и началось все с начала.
Рудницкий кум спрашивает:
— Ну, как, что вы надумали?
— Все то же, — отвечаю.
— Значит — нет?
— Нет.
— Ну и упрямец!
И опять начались уговаривания, и угрозы, и так до конца дня. Под конец мне стало уж казаться, что продолжают они терзать меня из чисто спортивного интереса. Надо во что бы то ни стало сломать человека, не допустить, чтобы он остался несломанным. А мне эта догадка только силы прибавила. Помню, как в середине этого терзания голова пылала, в висках стучало, а к концу дня отупел как-то и спокойней стал себя чувствовать, повторив свое «нет» уж и не знаю сколько раз.
Майор применил, наконец, последний прием, приберегая его, очевидно, на крайний случай.
Обращаясь не ко мне, а к своему помощнику, он сказал, кивнув в мою сторону:
— Он, наверное, боится, что его в лагере станут стукачом считать, дружки отвернутся, поэтому отказывается! — и тут же, повернувшись ко мне, закончил:
— Да знаешь ли ты, что если мы захотим, тебя и в самом деле все будут стукачом считать, хоть ты и отказался сейчас с нами работать? Стоит нам только слово сказать. Понял?
Я обмер в душе. Конечно же, смогут. Через своих «помощников»! И тут же подумал: я свои меры приму еще раньше вас! Как только вернусь — если вернусь, конечно, — тут же всё в бараке и расскажу, со всеми подробностями.
— Ну, хватит с этой сволочью возиться. И так весь день на него ухлопали, — еще и матерно выругался майор. И, обращаясь ко мне, закончил:
— Вот тебе бумага, вот ручка, пиши подписку о неразглашении.
Я подошел к столу, взял ручку и, вопросительно глядя на майора, сказал:
— О неразглашении чего?
Василий Васильевич сунулся подсказывать мне:
— О неразглашении разговора, который был с вами сегодня здесь…
Но его резко оборвал майор:
— Чего ты ему подсказываешь? Его советская власть высшему образованию научила. Он лучше нас с тобой знает, как писать. Пиши сам!:— это уже ко мне относилось.
Сам, так сам. Написал: Обязуюсь… не разглашать… разговор… между… 31 мая 1948 года. Подписался и вернулся на свою табуретку. В душе — ликование. Устоял! Выдержал! Победил!
Видно, пока я ставил свою подпись, майор уже успел нажать на кнопку, потому что, только я уселся, дверь отворилась, и вошел дежурный.
— Уведите… этого! — и майор одарил меня на прощание взглядом, от которого я должен был бы окаменеть навеки. Но вот, прошло уже тридцать годов, а я все еще шевелюсь потихоньку…
Ждал я, что отведут меня в какое-нибудь другое место, не вернут в свой лагерь. Но этого не случилось. Тот же конвойный, который привел меня утром, отвел меня и назад, только реку переплыли в другом месте. Из-за усилившегося днем ледохода переправу лодочную перенесли, где река пошире, течение поспокойнее. На другой день утром я вышел на работу в свою геотехническую контору, как будто ничего и не случилось. В бараке я рассказал — без митинга, правда, а близким друзьям, — что со мной было сегодня и чем грозили мне напоследок… Растрепанный вид мой подтверждал вроде мой рассказ. «Ты с лица упал сегодня за день!» — сказали мне ребята, с которыми утром расстался я на вахте. Конечно, «упал с лица» — голодал весь день, да еще такая передряга…
Всего десять дней еще продолжалось мое блаженство. Тут мать действительно приехала, имел я с ней несколько встреч за зоной, нелегально от властей, но открыто для всех окружающих, прямо в том помещении, где мы работали. Там достаточно удобно для этого было. Василий Васильевич, конечно, уж с меня глаз не спускал и знал об этом. Получил он, таким образом, наилучший формальный предлог наказать меня за прямое нарушение режима. Сначала загремел я на две недели в БУР (барак усиленного режима, а правильнее — тюрьма внутри лагеря), с матерью, конечно, не смог проститься, да и ей, как потом она мне написала, было предписано в 24 часа выехать из Воркуты. Потом из БУРа меня прямо на этап дернули, одиночкой так и увезли, еще дальше на север, на так называемые Аяч-Ягинские шахты, каторжанские. Там уж меня загнали в подземелье, и до марта следующего года ишачил я на ручной откатке вагонеток в шахте.
Вот как оно получается в лагере, когда оперуполномоченному не потрафишь. Вместо московской «шарашкиной конторы» угодил я на откатку в каторжанскую шахту.
А подпишись я тогда, 31 мая 1948 г., каким-нибудь «Урагановым» — глядишь, рядом с Ветровым под куполом марфинской шарашки и стояли бы наши коечки и рабочие столики, может быть, были бы тоже рядом. Вполне могло так случиться.
Так как же, имея такой собственный опыт, могу я поверить рассказу А. И. Солженицына о том, что после отказа его сотрудничать с опером — да какого отказа, обманом! — что гораздо хуже с точки зрения опера, чем прямой отказ, — его еще и поощряют переводом в лучшие условия, чем те, в которых он находился до этого. Этот рассказ его — типичная лагерная чернуха, туфта, другими словами — ложь!
Это ему повезло, что он связался с такой угрюмой и неразговорчивой организацией, как советская ГБ. Она хранит многие его тайны, считая их своими, и в этом его счастье…
Но сам он боялся, несомненно, что его позорный секрет будет предан гласности, и по своей всегдашней тактике — опережать удар — первым высунулся с саморазоблачением, придав ему ту редакцию, которая в легковерных глазах для него наиболее выгодна и безопасна. Повторяю: в легковерных глазах. Но не для людей, знающих условия лагерного существования. Не я один так думаю.