олженицына, все больше погружаясь в глубины этого темного, запутанного и противоречивого характера, начиная постигать и даже интуитивно как бы осязать логику этого характера, я стал сначала терять свою уверенность в неправоте Симоняна, а под конец, добравшись до «Теленка», прочитав его не один раз, я пришел к мысли, что Симонян, может быть, и прав.
В самом деле, чем утверждение Симоняна менее правдоподобно, чем «объяснение» Солженицына? Чем трусость менее правдоподобна, чем глупая наивность?
К числу «фактов», которые могут пролить свет на эту тайну «самоареста» Солженицына, относятся, прежде всего, его собственные высказывания. Кроме того, необходимо всегда помнить и логику его характера, ибо она бывает точнее и вернее даже логики фактов.
Одно место в «Теленке» производит удивительное впечатление. До чего же неосторожен его автор, как он сам себя разоблачает в этой книге — стоит только ее внимательно читать, думая. А виной всему — многословие, сиречь болтливость. Когда человек много болтает, всегда есть опасность сболтнуть что-нибудь лишнее или совсем неподобающее.
Вот он пишет (с. 316–317): «Дотянуть до Нобелевской премии — и грянуть! За все то доля изгнанника — не слишком дорогая цена (да я физически видел и свое возвращение через малые годы)».
Если так он думал в конце 60-х гг., то что ему мешало по той же схеме думать в сорок четвертом? Например, так: «Выбраться бы только с фронта — и выжить! За все то доля лагерника — не слишком дорогая цена (да я физически вижу и свое возвращение через малые месяцы: ведь победа вот-вот, на подходе, тогда же и амнистия будет всеобщая!)».
Начитавшись этого «Теленка», наглядевшись на всевозможные саморазоблачения автора, явные и скрытые, вольные и нечаянно им сделанные, переменил я свое отношение к версии Симоняна. Одни решались на физические самострелы, движимые тем же побуждением — спастись от фронта, а этот совершил моральный самострел — и достиг своей цели. Просчет же был только в отношении амнистии: уж тут вышла осечка, не удалось осуществить возвращение «через малые месяцы», пришлось отбыть восемь лет в лагере, да еще три года ссылки.
Чтобы закончить затянувшийся разговор о тюремно-лагерном прошлом Солженицына, нельзя оставить без внимания еще два обстоятельства.
Следствие по делу Солженицына закончилось на четвертом месяце его заключения и происходило во внутренней тюрьме при самом Министерстве государственной безопасности на так называемой «Большой Лубянке». Условия содержания там, по рассказам самого Солженицына и многочисленным рассказам, слышанным мною от других заключенных, бывавших там, не представляли ничего ужасного, кроме специфически тюремных ограничений. После получения срока ему, по всей видимости, очень мало — считанные месяцы за весь срок — пришлось делать то, что делают обычно в лагере рядовые зеки, т. е. «вкалывать», иначе говоря, физически работать на так называемых общих работах. Всего лучше прочитать, что он сам пишет по этому поводу. У него есть замечательное место в «Архипелаге» (т. I, с. 557), где он излагает свое кредо по вопросу отношения к этим общим работам.
По окончании следствия он сидит в Москве, в пересыльной тюрьме на Красной Пресне, и слушает рассказ старого лагерника, пересылаемого по спецнаряду (техник-строитель) и на короткое время содержащегося в той же пересылке. Старый лагерник поучает: «…в лагере никто ничего не делает даром, никто ничего — от доброй души. За все нужно платить. Если вам предлагают что-нибудь бескорыстно — знайте, что это подвох, провокация. Самое же главное: избегайте общих работ! Избегайте с первого же дня! В первый день попадете на общие — и пропали уже навсегда.
— Общих работ?..
— Общие работы — это главные, основные работы, которые ведутся в данном лагере. На них работает восемьдесят процентов заключенных. И все они подыхают. Все. И привозят новых взамен — опять на общие. Там вы положите последние силы. И всегда будете голодные. И всегда мокрые. И без ботинок. И обвешены. И обмерены. И лечить вас не будут. ЖИВУТ же в лагере только те, кто не на общих. Старайтесь любой ценой — не попасть на общие! С первого дня.
Любой ценой!
Любой ценой?
На Красной Пресне я усвоил и принял эти — совсем не преувеличенные советы жестокого спецнарядника, упустив только спросить: а где же мера цены? Где же край ее?»
Эти последние вопросы о «мере» и «крае» цены звучат здесь чисто риторически, и произнесены они автором только для красного словца, не более, потому что в словах «любой ценой» и содержится определение безмерности и бескрайности этой цены. И эти критерии были приняты Солженицыным: «я усвоил и принял эти советы» — как кредо лагерной жизни, основное руководство в своем поведении там.
Вот он попадает на краткий срок в маленький лагерек — колонию в Истре под Москвой — и работает там не на общих работах, нет, а прорабом, т. е. руководителем работ.
Следующим его лагерем будет опять маленький лагерек, уже в самой Москве, на Калужской заставе, где он работает паркетчиком, в тепле, переговаривается из окна с женой и приходящими друзьями, имеет передачи и совсем не знает голода, тогда как в те времена в Москве ее рядовому населению еще совсем не жилось слишком уж сладко: война только что кончилась.
Главное событие того периода — его вербовка в секретные осведомители под кличкой «Ветров».
Он слышал уже о существовании особых, закрытых, сверхсекретных лагерей для избранных специалистов, занимающихся там наукой и техникой по своей специальности и разрабатывающих особо секретные проекты, содержащихся там в улучшенных условиях питания, жизни и режима. «Райские острова» — назвал их Солженицын (Архипелаг, т. I, с. 583).
«И вот на те-то райские острова (в арестантском просторечии — ШАРАШКИ) я на полсрока и попал. Им-то я и обязан, что остался жив, в лагерях бы мне весь срок ни за что не выжить.»
Следует добавить здесь, что этих «райских островов» в лагерной жизни Солженицына было два: сначала «шарага» в Рыбинске, затем марфинская «шарага» в Москве, описанная им потом в «Круге первом».
Истинное значение подобной лагерной биографии, особенно в свете фактов, сообщенных, но не до конца раскрытых самим Солженицыным, старому лагерному чутью и опыту открывается как раз с той стороны, которую сам Солженицын предпочитает оставлять закрытой.
Он нигде так и не рассказал, по какой причине он был изгнан, наконец, с марфинской шараги и этапирован в Экибастузские лагеря в Казахстане, кажется, это был Степлаг — один из отделов огромного Спецлага, куда были переведены в 1948–1949 гг. почти все, осужденные по статье 58, и уж обязательно те, у кого был пункт 11, т. е. групповое преступление.
В Экибастузе (Северный Казахстан) он пробыл последние два года заключения и работал часть этого времени бригадиром на поверхностных, строительных работах. В его бригаде работягами были западные украинцы, прибалты: латыши, эстонцы, литовцы, — категория заключенных, отличавшаяся от нас, ничтожных русских зеков, тем, что все они получали с родины богатые и частые посылки и жили в лагере не в пример лучше нас. По лагерным обычаям и порядкам своего бригадира от каждой посылки следовало обязательно чем-нибудь угощать, дарить, и такие бригадиры, даже если они не грабили своих работяг, все равно жили гораздо лучше их, т. е. всегда в довольстве. Кроме того, Солженицын и сам получал постоянно посылки от тетки своей жены, Нины Николаевны Решетовской, которая делала эти посылки на деньги и по поручению жены Солженицына, Натальи Решетовской.
Вот так и получается, что все эти представления о тяжких физических страданиях, лично пережитых Солженицыным в лагере, кстати, нигде им самим детально не рассказанные, есть не что иное, как миф! Это легенда, очень успешно, с истинно артистическим умением поддерживаемая его намеками, экивоками и тонкими умолчаниями.
В лагере Солженицын физически не страдал. Он не голодал. Он не валил ели и сосны по пояс в снегу в сырой, промерзшей дырявой обуви. Он не валялся зимой в палатках на нарах из жердей. Он не лежал в сыром забое в шахте с маломощными пластами (толщиной 80–90 сантиметров), где и технику пустить было нельзя, а «рубать уголек» нужно было только обушком, лежа на боку или на спине, в течение всей восьмичасовой рабочей смены, задыхаясь от угольной пыли. Ничего подобного сам он не только не испытал — не видел даже!
По собственным его рассказам, больше половины его срока прошло не на лагерных нарах, а на отдельных коечках с чистым бельем. Читать его — глядеть надо, сопоставлять надо, думать надо. Сам же он ни разу не сказал: «Так, братцы, все что рассказал я вам — я слышал от других и читал у других, самому же мне ничего этого не только испытать — видеть не пришлось. Мой собственный лагерный срок прошел хорошо и гладко, как теперь вижу я, оглядываясь. Говорить мне, что я мучился и страдал сам физически, — грех на душу брать».
Вот тогда, может, у нас, лагерников, другая вера была бы к его рассказам.
Страсть к фразе, громкому слову у него непреоборима. И опять я удивляюсь своей слепоте — как этого не замечал вначале? А ведь не углядеть этой страстишки, читая «Архипелаг» или «Теленка», — просто невозможно.
То и дело натыкаешься на громкие, трескучие фразы, особенно напыщенно звучащие, когда он назойливо повторяет о своем «долге». Его «долг перед погибшими» — вторая навязчивая идея, которую он без всякой меры и вкуса мусолит до тех пор, пока не становится ясно непредвзятому читателю, что и эти слова о долге есть пустозвонство и фраза.
«…Но заветы миллионов погибших, тех, кто не дошептал, не дохрипел своего на полу лагерного барака — тех заветы я не выполнил, предал, оказался недостоин…» («Теленок», с. 118).
«Можно было бы так хорошо вздохнуть, отдохнуть, перемяться — но долг перед умершими не разрешил этого послабления; они умерли, а ты жив — исполняй свой долг, чтобы мир обо всем узнал» («Теленок», с. 240).