докатился: вошел в ряды пухнущего на глазах так называемого «религиозного литературоведения», обсуждающего и осуждающего писателей с позиций православной церкви (их обширный том о «Братьях Карамазовых», как пишет критик «Нового мира» Рената Гальцева, вовсю «поправляет» и «исправляет» недостаточно, видите ли, для них «церковного» Ф. М. Достоевского).
И. Виноградов был главным редактором перебравшегося из Парижа в постсоветскую Москву журнала В. Максимова «Континент».
Из его «Колонки редактора»:
«Да, Солженицын мог и заблуждаться, мог делать и неверные шаги, мог высказывать очень спорные мысли.
Но вот чего никогда не было и не могло быть в любых его высказываниях и поступках — это не то что перевеса, но, в сущности, даже и сколько-нибудь весомого присутствия каких-либо иных, посторонних его служению мотивов. При всей зэковской его осторожности, закрытости, умении затаиться, замаскироваться, в нем никогда не было и не могло быть ни малейшего двоемыслия, лукавства и неискренности во всем, что он говорил и делал… Он нес своё призвание вестника истины, защитника жизни и меча Божия против всяческого зла и неправды.
Вот почему с ним невозможно хоть сколько-нибудь серьезно спорить ни с каких иных позиций, кроме тех, с которыми всегда выступает он сам. Только так — честно и открыто. Если хватит силенок. Никакое “разоблачение” тут не пройдет. Оно всегда и заранее обречено на полный провал. Любая попытка вычитать у Солженицына не то, что он сам говорит, а то, что он якобы на самом деле думает и чувствует, неминуемо всегда оборачивалась и будет оборачиваться не его унижением, а лишь самодискредитацией того, кто на это отваживается. Не очень лестным обнаружением как не слишком завидного уровня его собственной человеческой природы, его человеческого масштаба, так и уровня его интеллектуальных возможностей. Раз уж не способен понять и увидеть то, чего нельзя не увидеть и не понять (подч. мною. — Л. Г.)».
Вишь, куда их занесло! — СТРАЩАЮТ!.. Как сказал Лев Толстой о Леониде Андрееве: «Он пугает — а мне не страшно!»
Да не смешите вы людей, господин Виноградов! Ведь не молодой уже человек, а так надрывается...
Сейчас эти их заклинания да завывания просто комично-пародийны.
Но, как видишь, и сейчас можно встретить тех интересантов, желающих замуровать тебя, — кто, как говорится, рад бы и рта тебе не дать открыть…
Но общее восприятие за постсоветские годы изменилось настолько, что эти «восторженные» одиноко солируют — хор или замолк, или поёт другие арии.
Либеральная верхушка — ненавидимая мною «образованщина»[22] — Солженицына на дух не переносит: монархист, шовинист и т. д. и пр.
И мне ли объединяться с ними?..
Вот как им — нынешней «образованщине» — страстно врезал Игорь Дедков в своей последней книге 1995 г.:
«Берегись, прошлое, мы срываем свое зло на тебе. А может, дело обстоит еще хуже: мы выгораживаем себя. Ты, ты виновато, не мы. Но и это не всё: самое худшее — необоримая тяга и страсть соответствовать моменту, в политике, в морали, даже в нравах и вкусах. Объясняют: не моменту, нет, что вы! — новейшему, высочайшему, мировому уровню истины, правды, свободы, демократии, но — вглядитесь, вслушайтесь, — моменту! У коего истина и прочие прекрасные вещи — в подчинении. Сегодняшние ответы столь же расхожи и легки, как и вопросы, они не требуют усилий, их не нужно ждать, они подразумеваются, ими нашпигованы газеты, забит эфир, их декламируют и поют, ими закусывают и запивают, они всегда готовы к массовому употреблению.
Да, да, конечно, всем миром, всем народом сбиты с панталыку, с праведного пути и порчены (коммунистами, евреями, агентами германского штаба, лицами кавказской национальности). Ненужное зачеркнуть» (И. Дедков. «Любить? Ненавидеть? Что еще?..», с. 114).
И:
«Совершилось нечто губительное для искусства: оно даже в условиях свободы — продолжало мстительную сортировку людей: неважно, что по новому принципу, важно, что — сортировку» {«Любить? Ненавидеть? Что еще?..», с. 133).
Мне эти победители-образованцы отвратительны до тошноты. Ни читать, ни слышать их не могу.
Точное слово о сей «культурной» элите сказала Наталья Сирвили: она ставит им такой диагноз — «клинический нарциссизм». И — удивляется: «Ну, можно ли до такой степени быть слепыми ко всему, кроме своего отражения в зеркале?..» {«Новый мир», 2009, № 3, с. 199).
Видел бы Игорь Александрович Дедков, во что они превратились десятилетие спустя: какие-то тупые, свинские откормленные рожи, на которых написано одно: полное равнодушие ко всему, кроме своей успешности и своей сытости…
И чем же сейчас заняты эти выкормленные? — да тем же, чем занимаются всё постсоветское время: всё веселятся да веселятся, смеются да смеются… презирают всех и вся…
Сейчас, когда в России уже прошли времена непробиваемо-тотальной либеральщины,[23] — те, кто любит Россию и кого еще не лишили права голоса — говорят и пишут о Солженицыне как о предателе своего народа и своей родины.
Но вот что интересно: никто из победно веселящихся — а я, как мне и положено, их тоже проверяла, — НИКТО не соизволил выйти в оценке Солженицына за пределы хиханьков да хаханьков: еще бы, ведь тот фундамент, который заложил Солженицын, очень даже к их выгоде!
Почему? — вот мой ответ: да они же сами того же замеса, из того же теста слеплены — потому идеологически «Архипелаг» Солженицына им всем уж так потрафил — лучше не бывает!
По моим представлениям, наша «образованщина» сомкнулась с нашим правящим классом — «номенклатурой» — в общем их презрении к своему народу, который, на их взгляд, только и заслуживает, чтобы они — такие умные и пр. и пр. — народ ограбили дочиста, а сами бы жили ну прямо как богатые американцы, а их отпрыски учились в итонах[24].
Меня не просто поразило — можно сказать, меня сразило в новое время то совпадение идеологии, которую утверждала победительница-номенклатура, слитая воедино с «назначенными миллиардерами» и обслуживающим их «культурным» персоналом, — просто сразило, что их идеология уже была озвучена Солженицыным: полное совпадение!
Об этом — из моего личного письма Солженицыну, написанного в январе 1997 г.:
«…Что заполнило нашу прессу, наши журналы? Тут я узнала о себе и своем времени много нового: что мы все только молились на Сталина, а были-то примитивными дегенератами; что виноватых нет, потому что все боялись, все могли погибнуть и пр. и пр.
Правда не только не была нужна — она была опасна для номенклатурной революции и прежней “образованщины” которые защищали себя, свое подлое прошлое, свои сегодняшние права на грабеж и подлость, на очередное предательство…
И тут я стала думать: кто же был первым? Кто начал эту традицию — одну ложь заменить другой неправдой?
Это Вы, Александр Исаевич, с Вас всё пошло. Ведь Ваш “Архипелаг”— прекрасный пропагандистский плакат, рассчитанный на глупого западного обывателя, чтобы его хорошо напугать… своего рода “роман ужасов”. Первый раз я его читала, когда он только вышел на Западе, и была под большим эмоциональным впечатлением, вроде того впечатления, которое было пережито мною, когда я работала в школе на Урале и директор той школы вслух прочел нам, учителям, закрытый доклад Хрущева на XX съезде.
Но второй раз — в «Новом мире» — прочесть я его уже не смогла, хотя и поняла, как целенаправленно была сделана эта пропаганда. Например, потоки… потоки арестованных… — всё нагнетается и нагнетается чувство, что вся Россия уже в лагерях… — в конце скромная заключительная фраза, что все эти потоки шли на Соловки.
Еще пример, общая картина обыска и ареста: врываются вроде каких-то чудовищ, что ли, всё перерывают… сплошной бесконечный ужас… и в финале — единственный живой факт как подтверждение общей картины: у железнодорожника Иванова выбросили умершего ребенка из гроба, чтобы сделать обыск и в детском гробике.
А я помню — как будто это была прошлая ночь — вся жизнь как прошлая ночь… — совершенно спокойных, вежливых людей, которые пришли за матерью. Обыск тоже был спокойным. Муж тоже помнит спокойный и тихий обыск в их доме, когда уводили его отца…
Я думаю, что и кирпич может упасть на голову прохожего, и гробик могли обыскать, но это всё эксцессы, а жизнь-то состоит из обыденного, повседневного. И ужас — подлинный — был не в этом гробике, который один, может, на сто тысяч, а в той страшной обыденности, которая и запомнилась на всю жизнь.
Эксцессами, конечно, вернее поразишь воображение, но нам его так долго поражали и ужасами капитализма, и прочей пропагандистской мурой…
Почему наша идеологическая элита — все, кто определял, что нужно читать и знать нашему обществу… — почему они так одобрили именно Ваше направление и вся “правда о сталинских репрессиях” была только перепевом сказанного Вами, и ничего дру-того не пропускалось — не допускалось?
Да потому, что это им лично было чрезвычайно выгодно: все дрожали, все боялись, потому что всех ждал или мог ждать такой бесконечный ужас, который и пережить-то невозможно…
Если горит лес, все — и лани, и волки, и жертвы, и палачи — бегут в едином порыве, и тут уж не может быть ни правых, ни виноватых — девиз один: “Спасайся кто может!”
Вот такая “правда” была удобной для советской элиты…» (письмо от 18 января 1997 г.; «Послесловие», с. 16–19)[25]
Вспоминаю, как хорошо, с глубоким пониманием, откликнулась на это мое письмо Тамара Федоровна Дедкова, с такой завершающей фразой: