[3] (М., 2010), имеющем подзаголовок «Западная критика 1974–2008», представлены лишь статьи апологетического характера, так как известно, что выход «Архипелага» во Франции, Италии, Испании и других странах сопровождался резкими возражениями со стороны левых (и не только левых) органов прессы и целого ряда авторитетных ученых и публицистов. Не говорим уже о том, что во всех публикациях «Архипелага» отсутствует какой-либо сторонний, кроме авторского, комментарий и научный аппарат — единственный прогресс за сорок лет состоит в том, что российское издание 2006 г. снабжено именным указателем.
Другими словами, многое из того, что необходимо знать читателю о любом выдающемся произведении, по отношению к «Архипелагу ГУЛАГ» странным образом остается белыми пятнами. Пугающе огромный объем произведения — три тома, свыше 1600 страниц со сверхплотной концентрацией фактов и деталей, образов и риторических фигур — не может служить здесь смягчающим обстоятельством. «Илиада» и «Одиссея» Гомера, «Война и мир» Толстого или «Улисс» Джойса (с которыми иногда сравнивают «Архипелаг» его поклонники) тоже велики и необычайно концентрированны в своих деталях, но ученые знают о них практически все. Между тем книга Солженицына принадлежит новому времени, о котором сохранилось множество свидетельств и документов.
Напрашивается вывод: «Архипелаг ГУЛАГ», потрясший и, как принято считать, во многом «перевернувший» мир (во всяком случае, награжденный такими эпитетами, как «великая», «гениальная» книга, «самый влиятельный текст XX в.» и т. д.), по большому счету является непознанной «вещью в себе», неким нерасшифрованным литературным «черным ящиком». Повторим и подчеркнем главное: книга Солженицына ни разу не проходила строгой проверки на соответствие описанного в ней реальной действительности…
Этот вопиющий исторический парадокс является, несомненно, одной из тех огромных мировых загадок, которые оставили нам холодная война и ее наследие.
На первый взгляд, никаких загадок здесь нет и мы видим лишь действие политического прагматизма и его известных манипулятивных инструментов.
Сам факт, что «Архипелаг ГУЛАГ» впервые появился на Западе (три тома книги в переводах на английский, французский и другие языки выходили последовательно в 1974–1977 гг.) и публикации сопровождались едва ли не тотальным одобрением и восхищением, неопровержимо свидетельствует о том, что Запад в целом нимало не был озабочен вопросом о том, насколько эта столь полезная и выгодная политически книга правдива и верна исторической истине. Идеологи холодной войны в США и в других странах рассматривали произведение новоиспеченного лауреата Нобелевской премии как своего рода «deus ex machina» — «чудо, явившееся из России», которое стало сверхценным информационно-пропагандистским подарком в разоблачении «изнанки» и, соответственно, в дискредитации общественного строя, выступавшего конкурентом в мировом соперничестве. Описание советской репрессивно-государственной машины начиная с 1918 г., сделанное Солженицыным, заведомо признавалось вполне достоверным и ставящим крест на любых дебатах о природе и перспективах коммунистической (социалистической) системы. Такое отношение к «Архипелагу ГУЛАГ» оставалось неизменным за океаном и после того, как там охладели к Солженицыну (после известной Гарвардской речи писателя 1978 г.), однако оно было на некоторое время приглушено тогдашним мейнстримом «разрядки» или «детанта».
В этот период партийная власть СССР, как известно, проявляла идеологическую неуступчивость, не желая даже дискутировать об основном предмете книги — государственном насилии и его жертвах, сводя вопрос лишь к сталинской эпохе, о которой, как ей представлялось, «все» было сказано еще на XX и XXII съездах КПСС. Соответственно, «Архипелаг» в СССР был официально объявлен «тенденциозной и клеветнической антисоветской книгой», и ее чтения, а тем более внимательного изучения, не могли позволить себе даже референты ЦК КПСС — вплоть до начала «перестройки» и «гласности», активная фаза которой начинается с 1987 г.
Отсутствие сколь-либо внятной научно-исторической оценки «Архипелага» в СССР в этот период имело крайне негативные последствия: оно сыграло лишь на руку Солженицыну, повысив доверие к его книге и переведя ее в чрезвычайно привлекательную область «запретного плода». Между тем даже на Западе раздавались, голоса о том, что лучшим способом избежать политических спекуляций вокруг «Архипелага» было бы издание его (хотя бы во фрагментах) на родине с тем, чтобы «советские читатели получили возможность проверить — на собственном опыте или на опыте своих близких, — насколько правдиво Солженицын изложил этот страшный период советской истории» (об этом заявлял в 1974 г. Г. Белль, оговаривая, что считает свое предложение «безумным», и в то же время подчеркивая, что «иногда бывает, что самое безумное предложение представляет собой единственный реалистический выход» {3}). Подобную же здравую идею высказывал тогда и один из советских авторов писем-обращений в приемную Верховного Совета СССР: «Издать “Архипелаг” по главам вместе с главами, написанными специалистами. Главы должны быть спарены: одна Солженицына — другая наша, и издать огромным тиражом. Пожар только начинается, и прежде чем он успеет разгореться, он должен быть потушен. Дело не в том, чтобы положить на лопатки самого Солженицына, но, что самое ценное, раскрыть истинную правду во всей чистоте» {4}. Увы, до такой смелости и интеллектуальной тонкости идеологические перестраховщики в ЦК КПСС тогда дойти не могли, хотя строгой исторической критики более всего и боялся Солженицын, который позднее, в 1979 г., со злорадством (и с известным основанием — в части «мыслей») писал: «За четырнадцать лет моих публикаций… не смогли ответить мне никакими аргументами или фактами, потому что ни мыслей, ни аргументов у них нет».
Следует заметить, что на Западе в конце 1970-х гг. рыночный спрос на «Архипелаг» резко упал: как правило, у многих читателей хватало интереса (а также сил и терпения) лишь на первый том, второй и третий тома в массе случаев оставались нераспроданными.
Главную загадку Новейшей истории представляет, несомненно, тот поразительный феномен, что уже через два года после объявленной М. С. Горбачевым «гласности» книга Солженицына неожиданно стала рассматриваться как полезная и выгодная политически в самом Советском Союзе. Напомним, что она начала публиковаться еще при незыблемой, казалось бы, советской власти в августе 1989 г. в наиболее авторитетном в то время журнале «Новый мир», а в следующем, 1990-м, году, объявленном в стране «Годом Солженицына», начала выходить по всей стране тиражами, намного превосходившими западные…
Разгадка этой потрясающей исторической и политической метаморфозы, всей ее запутанно-драматической (а также и очевидной абсурдно-трагикомической) сущности — проблема необычайно важная и необычайно сложная. Не упреждая всех нюансов ее возможных объяснений — о них пойдет речь в некоторых статьях нашего сборника, — нельзя не отметить основное: решающим фактором здесь выступала могущественная сила социальной магии PR, создавшая Солженицыну беспрецедентную мировую славу и соответствующее особое доверие к его текстам, в первую очередь, к «Архипелагу ГУЛАГ».
Упрощенно говоря, это особое доверие — как в мире, так и в позднем СССР — покоилось на трех массовых постулативных убеждениях: 1) талантливый писатель, автор «Одного дня Ивана Денисовича», является невинным страдальцем — жертвой советского (сталинского) режима; 2) он сам прошел все те «круги ада», о которых пишет, и обладает уникальным знанием всей лагерной системы «изнутри»; 3) писатель с такой биографией, удостоенный к тому же Нобелевской премии, органически не способен говорить неправду и распространять какие-либо ложные сведения.
Следует добавить, что укреплению репутации Солженицына как человека исключительной честности немало способствовала и его постоянная апелляция к слову «правда» («Одно слово правды весь мир перетянет» — эта фраза из его Нобелевской лекции в свое время стала крылатой, как и патетический призыв «жить не по лжи»). Все это создавало своего рода презумпцию справедливости исторического вызова писателя общественному строю СССР и презумпцию достоверности «Архипелага ГУЛАГ». Тем более что автор не уставал утверждать на страницах своей книги, что он выступает от имени всех погибших, «тех миллионов, кто не доцарапал, не дошептал, не дохрипел своей тюремной судьбы». Эти пафосные фразы, напоминавшие заклинания и составлявшие важный элемент так называемого «Нарративного обаяния» (проще: лукавого красноречия) писателя, мало кого могли оставить равнодушным. Помноженные на сложившийся образ титанического героя-пророка, «изгнанного правды ради» (имея в виду его выдворение из СССР в 1974 г.), они способствовали сакрализации личности Солженицына, а заодно — сакрализации его главной книги.
«Сакральное» — значит «божественное», а следовательно, «иррациональное». «Верую, ибо нелепо.» В приложении к нашей теме это, увы, не игра слов: практически никто из первых читателей «Архипелага ГУЛАГ» не обращал внимания на множество действительно нелепейших фактов, приводившихся писателем. Причем это наблюдалось и со стороны людей, чей интеллектуальный уровень, казалось бы, отдалял их от воздействия любого стороннего, тем более пропагандистского внушения.
Чтобы ощутить атмосферу безоглядного преклонения перед автором «Архипелага ГУЛАГ», достаточно прочесть некоторые материалы из упоминавшегося выше сборника «западной критики» Солженицына. Однако наиболее показательный пример в подобном роде представляет другой случай — по каким-то причинам не вошедшая в этот сборник, но имевшая большой резонанс статья поэта И. Бродского «География зла», написанная и опубликованная в США в 1977 г., вскоре после эмиграции автора из СССР. О прямой политической ангажированности Бродского либо о его особых симпатиях к Солженицыну говорить не приходится. Тем удивительнее отмечать, что поэт с полным доверием отнесся к содержанию «Архипелага ГУЛАГ». Опираясь на данные писателя, он заявлял о «шестидесяти миллионах насильственно умерщвленных» в СССР и сравнивал всю его книгу с «обвинительным материалом — и самим обвинением — по Нюрнбергскому процессу»