Не только Там, но, увы, и Здесь.
Дмитрий Субботин Сергей СоловьевПЕЧАЛЬНЫЕ ПЛОДЫ ДОВЕРЧИВОГО И АПОЛОГЕТИЧЕСКОГО ЧТЕНИЯ (восприятие «главной книги» Солженицына накануне и в период «перестройки»)
Субботин Дмитрий Владимирович (р. 1979) — редактор журнала «Скепсис».
Соловьев Сергей Михайлович (р. 1979) — кандидат философских наук, доцент Московского психолого-педагогического университета, редактор сайта Shalamov.ru.
Известно, что до начала «перестройки» «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына был в СССР под строжайшим запретом: хранение и распространение книги являлось уголовным преступлением, за которое можно было получить срок по статье «антисоветская агитация и пропаганда». В связи с этим сам процесс чтения этой книги, по многочисленным свидетельствам, происходил если не под одеялом, с фонариком, то по крайней мере в сугубом одиночестве и при запертых изнутри дверях. При этом, что особенно важно, «Архипелаг» нужно было прочесть очень быстро, залпом, чтобы вернуть. Средняя скорость чтения, как вспоминают те же свидетели, — один том (около 500 страниц) за ночь.
Естественны вопросы: что можно было усвоить при столь беглом чтении-перелистывании и что оставалось в голове у читателя? Как правило, могло оставаться только гнетущее ощущение ужаса от тюремно-лагерной жизни да несколько самых ярких сцен, цитат или цифр. При этом никто из читателей не мог отрицать, что это произведение действительно политически крамольное, что оно покушается на «святая святых» — на основы советского строя и все факты и аргументы, со страстным пафосом приводимые писателем, направлены на то, чтобы вызвать переворот в его сознании — чтобы он, фигурально выражаясь, вылезши из-под одеяла, смотрел на окружающую действительность совершенно другими политическими глазами…
По тонкому наблюдению Л. Гинзбург, чтение любой книги представляет собой двойной процесс — «по возможности полного усвоения мысли в пределах, указанных ее автором, и полного истолкования мысли, уже в пределах возможностей читающего и данных, которыми он располагает» {130}. Очевидно, что ни усвоение, ни толкование «Архипелага» при столь экстремальных обстоятельствах первого знакомства с ним — с учетом даже не психологии, а «физиологии» чтения — не могло быть достаточно глубоким, т. ё. вдумчивым, критичным, осмысленным. Тем более что большинство читателей-интеллигентов не имело ни тюремного, ни лагерного опыта и не располагало сколько-нибудь достоверными и объективными данными о репрессиях. Обсудить же прочитанное, разобрать какие-либо детали или просто поделиться мнением в те годы (середина 1970-х— первая половина 1980-х) было тоже опасно. Если добавить, что любое конспектирование книги исключалось, то можно вести речь о ее бытовании лишь на уровне индивидуальной памяти, как известно, не всегда надежной, а в пересказе неизбежно теряющей точность по принципу «испорченного телефона». В связи с этим неудивительно, что в оценках книги Солженицына среди немногих «счастливчиков» (или «несчастливчиков»?), кому в это время попадали ее заграничные оригиналы или самиздатские копии с тщательно замаскированной обложкой, преобладало скорее эмоциональное, «шумовое», нежели строгое аналитическое начало[102]. То же самое можно сказать и о другом канале знакомства с «Архипелагом» — о слушании его по «радиоголосам».
Разумеется, общее восприятие книги зависело от личных ценностных установок читателя и его опыта. Итоговая конкретная оценка (со знаками «плюс» или «минус») определялась в первую очередь двумя факторами: 1) отношением конкретного читателя к социализму и к советской системе; 2) отношением к личности и деятельности Солженицына, взбудоражившей в этот период всю мировую и советскую общественность. При этом здесь сразу обнаруживалась закономерность: тот, кто принимал строй, как правило, не принимал Солженицына, и наоборот. Однако существовала большая прослойка читателей с неустойчивыми, внутренне подвижными (амбивалентными) настроениями и взглядами, склонных к внушению под напором определенного рода фактов, поданных с соответствующим пафосом.
Точные социологические данные о восприятии «Архипелага» в СССР в указанный выше отрезок времени вряд ли возможны, однако трудно отрицать, что среди тех, кто, несмотря на все страхи и препоны, стремился прочесть эту книгу и ознакомить с нею круг самых близких друзей, преобладали люди, в той или иной степени симпатизировавшие Солженицыну. Акцент делался на личности талантливого писателя — «бунтаря», который явил обществу некую новую, прятавшуюся в глубокой тайне «правду» и потому наделялся в глазах неосведомленных читателей харизматическими свойствами. Харизма, как известно, предполагает безотчетное доверие к ее носителю, и потому восприятие «Архипелага» не могло не подчиняться в значительной мере иррациональным мотивам и выступало скорее как акт веры, которая была внушена символическим образом писателя (созданным средствами PR), подкрепленным художественно-риторическим воздействием книги. Особое значение этот фактор имел во влиянии на преобладающий слой читателей — колеблющихся, сомневающихся (подобно «усомнившемуся Макару» А. Платонова), не имевших самостоятельных взглядов и склонных доверять любым новейшим литературным поветриям и авторитетам. Заметим, что подобные черты наблюдались в 1970-е гг. и в высших слоях интеллигенции. Недаром Д. Самойлов отмечал в близких к себе литературных кругах «атмосферу инфантильного приятия, стыдливого конформистского восхищения и привычной робости и помыслить о критике, на которую решается герой» {131}.
Обстоятельства «подпольного» (одинокого, т. е. не коммутированного и потому не отрефлексированного) чтения в условиях закрытости советского общества, на наш взгляд, сыграли чрезвычайно существенную роль в подготовке как психологической, так и идеологической почвы для последовавшей в 1989 г. политической легализации «Архипелага ГУЛАГ» в СССР. В связи с этим невольно вспоминается глубокий смысл «безумного» предложения Г. Белля о публикации этой книги (или хотя бы глав из нее) в Советском Союзе сразу после ее выхода на Западе: это могло бы почти в один момент демистифицировать и содержание книги, и образ автора[103]. Процесс же тайного вкушания «запретного плода» всегда чреват многими неожиданностями, а в случае со столь мощной по эмоциональному накалу, артистически написанной книгой, как «Архипелаг», он приводил подчас к поразительным метаморфозам. Одна из них имела историческое и, без преувеличения, роковое значение.
Чрезвычайно знаменательны признания будущего «архитектора перестройки», секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро А. Н. Яковлева, относящиеся к периоду его деятельности в должности руководителя советского диппредставительства в Канаде (где он находился в 1973–1983 гг.). По его словам, тогда, в Оттаве, он и прочел впервые «Архипелаг ГУЛАГ», подчеркнув особые обстоятельства чтения — «тайком от посольских стукачей купил в лавке и читал запоем» {132}. При этом многие факты о лагерной системе для А. Н. Яковлева, по его признанию, не стали открытием, так как он был о них осведомлен. Но очень показательны его следующие откровения: «К моему знанию Солженицын добавил лишь размеры ужаса»; «его пронзительные истошные мысли — тут я вчитывался в каждое слово, каждый раз поражаясь нравственной силе этого человека» (там же).
На основании, этого, как представляется, можно сделать два важных вывода. Во-первых, мы имеем случай убедиться, что крупный партийный и государственный функционер, на тот момент имевший ученое звание доктора исторических наук (1967), в своем восприятии «Архипелага» мало чем отличался от среднестатистического советского интеллигента-читателя самиздата: он с полным доверием принял «размеры ужаса», т. е. те сведения Солженицына, которые касались масштабов политических репрессий в СССР (надо полагать, что это относилось и к общей цифре 66,7 млн. человек, приводившейся Солженицыным). Во-вторых, можно наглядно убедиться, что отсутствие какой-либо критической рефлексии со стороны А. Н. Яковлева объяснялось его повышенным доверием к литературно-художественному тексту и стоящей за ним личности автора («пронзительные», хотя и «истошные», мысли служили ему доказательством «нравственной силы» писателя). Эта черта также сближала его скорее с типично интеллигентским эмоциональным мировосприятием, нежели с образом высокоответственного «государственного мужа», призванного подчиняться прежде всего рассудку. Не говорим уже о партийных убеждениях: неужели недавний зав. отделом пропаганды ЦК КПСС не осознавал, что читает откровенно тенденциозное антикоммунистическое произведение? Неужели, как участник Великой Отечественной войны, принимал и те оценки, которые давал Солженицын власовскому движению? Неужели забыл даже азбуку совпартшколы, с которой начиналась его партийная карьера — любимое изречение К. Маркса «Подвергай все сомнению»?
Все это представляет большую загадку. Но очевидно, что недавний борец против «антиисторизма» в советской литературе, с пафосом цитировавший в своей известной погромно-ортодоксальной статье в «Литературной газете» в 1972 г. известную мысль В. И. Ленина: «Весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (а) исторически; (б) лишь в связи с другими; (в) лишь в связи с конкретным опытом истории» {133}, — с определенного момента сам впал в некий безудержный и бессвязный, не считающийся ни с какими фактами антиисторизм. Можно предполагать, что Яковлев проделал в своей десятилетней «почетной ссылке» в Канаде весьма серьезную мировоззренческую и интеллектуальную эволюцию. Не вникая в подробности этой эволюции, отвергая в принципе разного рода конспирологические версии на этот счет (о том, что Яковлев был «завербован» ЦРУ либо принадлежал к пресловутому «мас