онству»), можно предполагать, что пересмотр его взглядов был связан с «угрызениями совести» по поводу личного активного участия в подавлении «пражской весны» 1968 г. В то же время нельзя не констатировать, что особую роль здесь сыграло его знакомство с «Архипелагом». «Распропагандировала» ли его эта книга или «перепахала», по известной аналогии, судить трудно, однако невозможно отрицать, что она легла на благодатную психологическую почву, найдя в лице А. Н. Яковлева «усомнившегося Макара-партработника», не обладавшего ни качествами профессионального историка, ни качествами глубокого самостоятельного мыслителя. Зато других качеств, и прежде всего политического «лукавства», в чем он не раз признавался, у него хватало с избытком {134}.
Подчеркнем еще раз — знакомство с «Архипелагом» у Яковлева было достаточно поверхностным, и, судя по всему, он эту книгу никогда больше не перечитывал, сохранив самые общие, крайне преувеличенные представления о «размерах ужаса». Как показывают дальнейшие его откровения, он остался целиком при этих представлениях и ни разу не сверял их с объективными историческими данными (которые появились в период «перестройки» в работах В. Земскова, В. Некрасова, В. Попова и других авторов). Даже после своей долгой деятельности на посту председателя Комиссии при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий (с 1992 г.), где он имел, казалось бы, всю полноту информации об этих трагических событиях, А. Н. Яковлев безапелляционно заявлял в своих мемуарах: «Точных данных, которые бы основывались на документах, о масштабах всенациональной трагедии нет… Мой собственный многолетний опыт работы по реабилитации позволяет утверждать, что число убитых по политическим мотивам и умерших в тюрьмах и лагерях за годы советской власти в целом по СССР достигает 20–25 миллионов человек. К жертвам режима, безусловно, относятся и умершие от голода: более 5,5 миллиона — в гражданскую войну и более 5 миллионов человек — в 30-е годы. Только по Российской Федерации с 1923 по 1953 год, по неполным данным, общая численность осужденных составляла более 41 миллиона человек» {135}.
Эти натяжки или «лукавства» автора особенно очевидны в свете того, что в своем официальном докладе на имя Президента РФ в 2000 г. он сообщал лишь о 799.455 человек, приговоренных за этот период к смертной казни, снова заявляя при этом: «Общее количество жертв политических репрессий, к сожалению, сегодня еще не установлено, несмотря на работу в этом направлении, предпринимаемую общественными организациями, отдельными исследовательскими фондами и центрами. Однако становится все более очевидным, что людские потери, понесенные страной из-за репрессий, сопоставимы с потерями в годы Великой Отечественной войны» {136}. В последнем случае особенно рельефно проступает демагогичность и «упертость» бывшего партфункционера, манипулировавшего размытым понятием «репрессии» и откровенно пренебрегавшего выводами историков и демографов (например, по подсчетам видного российского демографа Л. Рыбаковского, потери Великой Отечественной войны составили 11 % населения страны, в то время как потери от политических репрессий — 0,5 % {137}).
Пожалуй, более всего влияние Солженицына дало о себе знать в самом красноречивом акте политического ренегатства А. Н. Яковлева — в его предисловии к русскому переводу известной «Черной книги коммунизма» С. Куртуа и других авторов (2001). Предисловие под названием «Большевизм — социальная болезнь XX века» представляло собой, в сущности, набор клише из «Архипелага» и других сочинений Солженицына (которого Яковлев в 1990-е гг. называл не иначе как «великим гражданином России»), Здесь автор, к тому времени ставший академиком РАН[104], выдвинул свое абсолютно далекое от всех наук психопатологическое определение большевизма как «системы социального помешательства» (!) и с перевернутым на 180 градусов агитпроповским напором утверждал:
«В результате преступных действий большевистской власти погублено более 60 миллионов человек, разрушена Россия. Большевизм, будучи разновидностью фашизма, проявил себя главной антипатриотической силой, вставшей на путь уничтожения собственного народа <…> Большевизм и фашизм — две стороны одной и той же медали <…> Набатно-солженицынское “Жить не по лжи” стало национальной идеей по демонтажу тоталитаризма <…> В истории не было большего руссконенавистника, русофоба, чем Ленин. К чему бы он ни прикасался, все превращалось в кладбище…» {138}.
Любопытны при этом дальнейшие откровения А. Н. Яковлев а, касающиеся его якобы давно обдуманной стратегии и тактики развенчания Ленина:
«После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды “идей” позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о “гениальности” позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому “плану строительства социализма” через кооперацию, через государственный капитализм и т. д. Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” — по революционаризму вообще. Начался новый виток разоблачения “культа личности Сталина”. Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна» {139}.
Следует напомнить, что тезис о том, что «Сталин шагал в указанную ленинскую стопу», являлся ключевым в «Архипелаге», как и вывод о «преступности системы». Все это еще раз раскрывает главный источник вульгарной «новой идеологии» А. Н. Яковлева. Разумеется, она не имела никакого отношения к ценностям социал-демократии, к которым он апеллировал, пытаясь замаскировать свою резкую «смену вех»: истинная социал-демократия, в том числе западная, как известно, никогда не отказывалась от Маркса, признавая историческую ограниченность действия ряда его теоретических положений в условиях XX в., но не пренебрегая его общей научной методологией. С пониманием относятся социал-демократы и к «русскому марксизму» Ленина, признавая его исторически обусловленным.
Личным откровениям Яковлева о принадлежности к «сверхузкому» кружку «истинных реформаторов» с антикоммунистическими взглядами вряд ли стоит доверять, так как никакого подобного кружка в недрах идеологического партаппарата ЦК КПСС по определению быть не могло — возможно, Яковлев имел в виду лишь Ю. Ф. Карякина и А. С. Ципко, ставших с определенного момента, как и он сам, отрицателями марксизма (между прочим, тоже под влиянием Солженицына). Однако в целом становятся предельно понятными по крайней мере две вещи: 1) «гласность» периода «перестройки», во многом направлявшаяся Яковлевым (надо напомнить, что резолюция «О гласности» была принята по его докладу на XIX всесоюзной партконференции в июле 1988 г.)[105], имела своей конечной целью дискредитацию Ленина и идей Октябрьской революции; 2) в качестве главного орудия или рычага этой дискредитации был избран Солженицын с его книгами, прежде всего «Архипелагом ГУЛАГ».
Напомним, что положительной роли расширения свободы слова в то время никто не отрицал (кроме закостенелых сталинистов), но реальный ход событий показывал нарастающее влияние той радикальной парадигмы, которую всеми возможными ему средствами «продавливал» Яковлев, опиравшийся на мощную поддержку так называемого «солженицынского лобби» среди творческой интеллигенции, так же рьяно стремившейся сделать «Архипелаг» и его автора своего рода знаменем (или «маяком») начавшихся перемен. Стоит заметить, что это «лобби» было достаточно пестрым и разнородным по составу: в него входили деятели культуры, как подписывавшие в свое время письма в поддержку исключения Солженицына из Союза писателей и высылки его из СССР, так и протестовавшие против этого, как внимательно читавшие «Архипелаг», так и читавшие его только «под одеялом» (или вовсе не читавшие). Но все они сходились в том, что «Солженицына надо вернуть на родину», и требовали его политической и литературной реабилитации {140}.
Комплекс причин, вызвавших эту смену настроений, нельзя рассматривать вне самой впечатляющей и, безусловно, позитивной акции «гласности» — начавшейся публикации запрещенных ранее произведений русской и советской литературы. Однако большинство из этих произведений, опубликованных в период 1987–1989 гг. (за исключением, может быть, повести Вас. Гроссмана «Все течет», напечатанной в июльском номере журнала «Октябрь» за 1989 г.), не имело одноакцентного антиреволюционного (антиленинского) характера и было посвящено либо сталинской эпохе, либо эпохе Гражданской войны и 1920-х гг., при этом позиция каждого писателя имела историческое и эстетическое объяснение, а при внимательном анализе проявлялась не столь явно, выступая лишь одним из голосов художественной полифонии или диалога[106]. То же самое наблюдалось и в начавшейся в конце 1980-х гг. широкой публикации воспоминаний бывших заключенных под эгидой созданного тогда общества «Мемориал»: подавляющее большинство авторов, рассказывавших о пережитом в лагерях, отнюдь не имело антисоветских настроений и говорило лишь о преступлениях Сталина и его подручных. В ситуации же с «Архипелагом» все было иначе: здесь не могла быть не видна вызывающе враждебная позиция ко всему существующему в СССР политическому строю.