Таким образом, официального постановления о публикации «Архипелага» на Политбюро не принималось, и роль М. С. Горбачева (не с подсказки ли А. Н. Яковлева?) заключалась, очевидно, лишь в тактической уловке — передоверить решение вопроса о Солженицыне Союзу писателей СССР по принципу: «Писатели заварили кашу — пусть сами и расхлебывают!» Этот шаг ярко свидетельствовал и о слабости власти, и о ее «литературозависимости», и о ее неспособности к принятию принципиальных и конструктивных решений (одно из которых могло бы состоять, скажем, в организации широкой общественной и научной дискуссии об «Архипелаге»).
Однако никакой дискуссии не возникло даже на заседании секретариата Союза писателей, давшем окончательное «добро» С. П. Залыгину. Причем на этом заседании, по апокрифическим источникам, из уст первого секретаря Союза писателей В. В. Карпова прозвучала сакраментальная фраза: «Почему, собственно, нам не подходит “Архипелаг ГУЛАГ”? Там все честно, документально. Мы поддерживаем эту инициативу» {158}.
Звучала ли в действительности такая фраза, неизвестно, однако сама по себе поддержка писательским союзом (по «рекомендации» власти) публикации «Архипелага» символизировала очень многое. Большинство писателей воспринимали ее как «революцию». Однако это была, в сущности, идейная капитуляция основного ядра литературных сил СССР (составлявших еще недавно своего рода духовную опору советского строя, увенчанных за это самыми высокими правительственными наградами и премиям и являвшихся в своем большинстве членами компартии) перед приобретшей магическую — в буквальном смысле — силу книгой, которая столь же недавно многими из них называлась не иначе как «клеветнической». Сюрреалистичность этой истории подчеркивалась тем, что она явно перекликалась со столь же громким событием тридцатилетней давности — обсуждением на секретариате СП романа Б. Пастернака «Доктор Живаго». Разница состояла лишь в том, что теперь, в условиях демократии, писателей формально никто не принуждал — они поступали, казалось бы, исключительно по внутреннему убеждению, нравственному чувству. Однако почему же снова такое единодушие — лишь с переменой глагола «осуждаю» на «одобряю»? (Еще более трагикомично, что среди участников заседания руководителей писательского союза были и те, кто «Архипелага» наверняка не читал: знаменитое «не читал, но одобряю» в данной ситуации — это уже некая высшая степень гротеска[109]…)
Такое «коллективное» решение органов партийной власти и органов литературы (подчеркивавшее давнюю взаимозависимость и взаимопонимание этих социальных институтов) привело к началу своего рода «триумфального шествия» прежде запретной книги по всей стране. Напомним, что тираж «Нового мира» составлял тогда около 1,6 млн. экземпляров, затем, в 1990 г., последовала отдельная книга тиражом 100 тыс. экземпляров в издательстве «Советский писатель», а в начале 1991 г. «Архипелаг» вышел тиражом 800 тыс. экземпляров в составе так называемого малого собрания сочинений Солженицына; о тиражах в союзных республиках и областях уже не говорим. Анализ идеологических и моральных последствий этой широкомасштабной акции, ее влияния на последующие события — «августовскую революцию» 1991 г. и распад СССР в декабре того же года — не входит в нашу задачу, и мы остановимся лишь на некоторых моментах восприятия книги в новых условиях — при ее легитимизации и свободном доступе к ней.
Очевидно, что, дав обоюдно согласованную санкцию на то, чтобы «Архипелаг» оказался на столе у массового читателя или в «шаговой доступности» от него, «архитекторы» перестройки (в лице А. Н. Яковлева и М. С. Горбачева) и ее «прорабы» (в лице многочисленных писателей и публицистов) не могли не осознавать, что книга нуждается в особого рода продвижении и растолковывании — проще говоря, в пропаганде. Однако в условиях провозглашенного плюрализма сделать это было непросто. Например, основной партийный орган газета «Правда» не имела энтузиазма пропагандировать книгу и перепечатала у себя лишь три старые критические статьи Р. Медведева 1970-х гг[110]. Гораздо смелее оказался популярный еженедельник «Аргументы и факты», опубликовавший в ноябре 1989 г. практически единственный в своем роде (за весь период перестройки) «контрпропагандистский» материал — интервью с историком и демографом В. Н. Земсковым, впервые подвергнувшим сомнению историческую достоверность «Архипелага»[111]. Попытку показать свою объективность сделала «Литературная газета», напечатавшая в начале 1990 г. материалы круглого стола под названием «История. Революция. Литература», где апологету Солженицына А. Ципко противостояли историки В. Сироткин и А. Совокин. Однако их аргументы, направленные против концепции «Архипелага», заявлявшие о разрыве с «элементарными принципами историзма», вряд ли могли быть достаточно действенными, поскольку соседствовали с такими ритуально-придыхательными фразами: «Безмерная чаша испытаний и страданий, выпавшая на долю А. Солженицына и тысяч других безвинно осужденных и сосланных в сталинские лагеря, нашла в писателе своего летописца» (А. Совокин) {159}. Примечательно, что в дальнейшем «Литературная газета» отказалась от дискуссий об «Архипелаге» и вела разговор о писателе лишь в рамках рубрики «Год Солженицына», введенной в знак солидарности с С. П. Залыгиным, при этом преобладали, как правило, славословия в адрес писателя. Наиболее резко взгляды Солженицына критиковались в статьях В. Воздвиженского в «Огоньке» (где была заявлена концептуально важная мысль о взглядах писателя как «ретроутопии») и И. Дедкова в «Свободной мысли», однако «Архипелаг» авторы затрагивали лишь косвенно {160}. Единственным из СМИ, последовательно занимавшим критически-ироническую позицию по отношению к Солженицыну, являлась «Независимая газета» в период редакторства В. Третьякова, но это было позднее, ближе к середине 1990-х гг. В подавляющем же большинстве изданий периода перестройки (включая и провинциальные) «Архипелаг ГУЛАГ» преподносился как «великая», «гениальная», «пророческая» и т.'д. книга, причем в этих эпитетах особенно усердствовали представители литературы. Из этого можно сделать вывод, что официальные власти и «властители дум» — писатели, выступившие инициаторами публикации «Архипелага», — заключили в тот период своеобразную конвенцию о всемерной поддержке книги и ограждении ее от критики, что якобы служило целям «демократии», «критического переосмысления пройденного пути», «очищения» и «покаяния». На самом же деле происходила своего рода институционализация «черной» пропаганды и исторического невежества: все, что написал Солженицын, должно было приниматься обществом за чистую монету…
На этом фоне публикация в «Новом мире» (1991, № 9 — заметим, номер вышел сразу после «августовской революции») большой подборки читательских откликов под названием «“Архипелаг ГУЛАГ” читают на родине» выступала тоже как некая дежурная пропагандистская акция, ибо все отклики — положительные и отрицательные — были здесь тщательно сбалансированы. В отрицательных подчеркивалось возрастное и социальное положение авторов («ветеран труда», «грузчик» и пр.), а в положительных — принадлежность к репрессированным либо к научным сферам. Тенденциозность новомирского отбора ярко оттеняет тот факт, что в подборку не вошли наиболее критичные письма Р. Красновского и А. Жукова, опубликованные ранее в «Независимой газете» и опровергавшие историю Кенгирского восстания, как она была изложена Солженицыным. Единственный отклик с реальной критикой «Архипелага», принадлежавший Г. Климовичу, в итоге все-таки вошел в новомирскую подборку, однако главная идея автора («в книге допущены многочисленные неточности», «в дополнение к “Архипелагу” должны быть изданы воспоминания бывших лагерников») так и повисла в воздухе. И это несмотря на заверение редакции, что такой том воспоминаний «уже подготавливается нами к печати» {161}. Причины отказа от этой идеи вполне понятны: какие еще могут быть комментарии и дополнения к тексту, признанному «священным»?..
К сожалению, этой тенденции стала придерживаться и историческая наука. На рубеже 1980-1990-х гг. лишь немногие советские историки позволяли себе выступать против провозглашенного властями принципа «деидеологизации науки», который фактически открывал дорогу всякого рода конъюнктурщине, вульгаризации и фальсификации исторического прошлого, т. е. всему тому, что исходило от Солженицына.
Как известно, еще осенью 1988 г. была собрана группа историков, которая должна была написать новую историю КПСС. В неё вошли известные учёные П. В. Волобуев, Ю. А. Поляков, В. П. Данилов, В. И. Старцев, Г. 3. Иоффе, В. Т. Логинов, С. В. Тютюкин, Е. Г. Плимак — без сомнения, эта группа включала в себя лучшие кадры тогдашней советской исторической науки. Помимо прочего, А. Н. Яковлев, лично курировавший работу группы, обещал этим историкам доступ в закрытые ранее архивы, однако обещания не сдержал {162}.
Работа группы затягивалась, от работы с ней был отстранён Институт марксизма-ленинизма, одновременно А. Н. Яковлев заблокировал издание в ИМЛ популярной книги по истории партии. Затем последовала попытка вовсе разогнать ИМЛ, а Идеологический отдел ЦК не просто отдал инициативу в руки «демократической прессы», но и фактически мешал (блокируя доступ в архивы) полноценным научным исследованиям и дискуссиям.
На очередной встрече историков — участников группы с А. Н. Яковлевым они получили определённое указание: «Нам не надо ставить перед собой задачу способствовать стабилизации ситуации», — хотя именно в это время, по словам Г. 3. Иоффе, «трудно уходили мы от одной исторической лжи, а уже накатывала другая. Демократическая пропаганда действовала расчетливо.