<…> Из почти вековой истории большевизма вырывался Сталинский период с его репрессиями и террором и накладывался на всё предыдущее и последующее. Целенаправленный поиск всего отрицательного шёл с нарастающей силой» {163}.
Вместо новой истории РСДРП-РКП(б) — КПСС (во всей ее суровой правде) обществу предлагалась консервативная концепция Октябрьской революции, взятая напрокат у Солженицына и идеологов «белого движения», сдобренная при этом повсеместным изданием бульварной эмигрантской антибольшевистской литературы. В итоге под прикрытием лозунга «деидеологизации науки» шло массированное утверждение новой идеологии, представлявшей некий симбиоз реставрированных буржуазных и православных идей, а главной целью этих усилий являлось стремление представить весь советский период как «черную дыру» в истории России.
Горький вывод в связи с этим сделал В. Т. Логинов: «Сперва справедливо и резко были осуждены преступления Сталина и созданной им системы. Но вскоре оказалась карикатурной и облитой грязью сама народная история, приходящаяся на время сталинщины. Многие публицисты и историки, похоже, вернулись к главной методе средневековой историографии — писать и понимать историю народов как историю правителей. И коль правитель плох, то плохи и эпоха, и народ, который жил в стране в то время» {164}.
Многие авторитетные историки заявляли о недопустимости того, чтобы отечественная наука плясала под дудку Солженицына и западной советологии, получившей неожиданную легализацию в еще сохранявшемся Советском Союзе. Как вспоминал Г. 3. Иоффе, в апреле 1991 г. «в новом роскошном “Президент-отеле” на Якиманке состоялся международный симпозиум о Ленине и ленинизме. Выделялся американский историк Р. Пайпс, который при Рейгане состоял его спецсоветником по русским делам. Раньше его числили по разряду самых злостных “фальсификаторов истории”. Теперь постаревший, но не изменивший своих взглядов Пайпс, казалось, чувствовал себя победителем. <…> “Пайпсизм” становился чуть ли не образцом исторической правды в интерпретации российских событий конца XIX — начала XX века. Вчерашние “фальсификаторы” на глазах превращались в носителей исторической истины» {165}.
Следует заметить, что хотя Р. Пайпс имел ряд серьезных разногласий с Солженицыным по вопросам истории России и СССР, они сходились в главном — в непримиримом доктринальном антикоммунизме. Эта связка западной советологии и отрицания советского строя Солженицыным, его «Архипелагом ГУЛАГ», стала, в сущности, базисом для утверждения представлений о советском государстве как исключительно «тоталитарном», возникшем в результате действия «злых сил» («большевизма»), не способном к эволюции и нуждающемся лишь в кардинальной ломке. Подобные представления широко распространялись «демократической» прессой и приводили к постепенной атрофии (как у властей, так и у определенной части общества) понятий государственной чести и чувства исторической объективности — в стране началась, по точному выражению М. Я. Гефтера, «эпидемия исторической невменяемости» {166}. Эта «эпидемия» фактически шла параллельно с «солженизацией всей страны»[112] и ею обуславливалась.
Пожалуй, ярче всего это проявилось в резком возвеличении (под непосредственным воздействием произведений Солженицына) фигуры П. А. Столыпина как исторической альтернативы В. И. Ленину, что символизировало в политическом плане не только отказ от социалистических ценностей, но и наметившуюся тенденцию к полной реабилитации русского великодержавного национализма и института частной собственности. Причем в последнем аспекте особый упор делался на сельском хозяйстве — на абсолютно необъективном и внеисторичном сравнении эффективности американского фермерства и советского коллективного хозяйства. В этот период, с подачи известного талантливого публициста Ю. Черниченко, стала распространяться его хлесткая фраза о советских колхозах (сельхозартелях) как якобы об «агроГУЛАГе» (видно, что автор этой фразы сделался страстным апологетом Солженицына). Эта метафора Ю. Черниченко, как ни странно, нашла вполне прагматичных сторонников в партаппарате ЦК КПСС, строившем планы по реформированию сельского хозяйства путем внедрения частной собственности на землю и ликвидации колхозов. На этот счет есть одно яркое свидетельство. Выдающийся историк-крестьяниновед В. П. Данилов, который был включён в состав комиссии ЦК КПСС по вопросам аграрной реформы, формальным руководителем которой считался М. С. Горбачев (фактическим был Е. С. Строев), рассказывал, как проходила встреча Горбачева с комиссией в августе 1990 г.:
«Всё началось с того, что собравшихся перед залом заседаний членов комиссии стал обходить заведующий сельхозотделом ЦК КПСС И. И. Скиба и с каждым в отдельности о чем-то обменялся двумя-тремя фразами. Дойдя до меня, он с доверительным видом сообщил, что мне дадут слово для выступления, если я готов выступить за введение частной собственности на землю и включение её в товарный оборот. Услышав в ответ, что я против того и другого, Скиба сразу потерял ко мне интерес, отошёл и тем же доверительным тоном повёл разговор с кем-то другим… На заседании выступавшие доказывали необходимость введения частной собственности на землю и всячески проявляли своё единодушие с генсеком, выразившим во вступительном слове сожаление, что нет у него такого орудия земельных реформ, каким располагал Столыпин, — землеустроительных комиссий. Их поддержал присутствовавший на встрече экономист Η. П. Шмелёв, горячо требовавший «перехода от слов к делу». При этом он позволял себе в нетерпении стучать кулаком по столу. (Как говорили потом знающие участники встречи: «Не иначе как по поручению генсека».) Лишь иронические, а часто и резковатые реплики В. А. Стародубцева противостояли организованному давлению на генсека, который соглашался с каждым (впрочем, не исключая и Стародубцева)» {167}.
Ни о каком научном анализе эволюции форм собственности на землю в России и ее объективном социокультурном характере речь при этом не шла, разве что только формально. И так обстояло дело всегда, когда дело касалось аграрного вопроса и личности Столыпина. В целом миф (или «золотой сон») о Столыпине как о потенциальном «спасителе» России оказался на рубеже 1980-1990-х гг. необычайно близок массовому сознанию, вовлеченному в процесс манихейского переосмысления прошлого. Но внедрение этого мифа шло, как мы видели, с прямой санкции властей, и любого рода попытки историков объективно раскрыть роль убитого в 1911 г. премьер-министра царского правительства, к которому в то время охладел и Николай II, в тот период категорически отвергались. Можно привести пример с монографией А. Я. Авреха «Столыпин и судьбы реформ в России», которой выпала нелегкая судьба в самый разгар снятия цензурных запретов. А. Я. Аврех, крупнейший специалист по политической истории России до 1917 г., закончил работу над этим исследованием незадолго до своей смерти в конце 1988 г. Книга, однако, вышла только через два с половиной года и в совершенно искаженном виде! Объяснение этому странному факту находим у того же В. П. Данилова:
«А. Я. Аврех обратился ко мне с просьбой стать редактором этой книги и написать к ней предисловие. Автор застал лишь начало идеологической кампании по возвышению Столыпина и его аграрной реформы, но уже тогда смог оценить остроту и значение возникшей проблемы. В его книге было показано действительное содержание столыпинских реформ, их подчинённость помещичьим интересам и административно-принудительный характер их методов. Именно поэтому издание книги задержалось почти на три года, причём содержание подверглось грубому издательскому редактированию, многие тексты, не отвечающие новым идеологическим установкам, были изъяты. Я вынужден был отказаться от участия в издании настолько искажённой книги покойного автора. Мое предисловие было издательством отклонено» {168}.
Схожая судьба постигла другую «антистолыпинскую» книгу историка А. А. Анфимова, первоначальное название которой звучало так: «Реформа на крови». «Это было очень точное название, поскольку реформа была вызвана первой русской революцией и проводилась после её подавления. Издательства потребовали изменить название книги. Второе название было очень спокойным — “П. А. Столыпин и российское крестьянство”, но рукопись ни одно издательство не приняло» {169}. В итоге эта книга была опубликована только в 2002 (!) году тиражом 300 экземпляров.
Новая идеологическая цензура была связана с тем, что к тому моменту правящие элиты уже выбрали новый вектор развития России, названный обтекаемо «переходным» и «реформаторским». На самом же деле речь шла, как мы теперь понимаем, о кардинальной смене общественного строя в стране. Насколько это осознавали наиболее горячие сторонники перемен — представители советской (тогда еще) литературы и искусства, — сказать трудно, однако следует заметить, что историко-романтический миф о Столыпине был поддержан в первую очередь ими. Апофеозом в этом смысле стала речь писателя В. Распутина на Первом съезде народных депутатов СССР в мае 1989 г., где была впервые публично реанимирована цитата из Столыпина о «великой стране», которой не нужны «великие потрясения» — хотя потрясения уже шли вовсю, и во многом с подачи тех же писателей, поскольку В. Распутин в своей речи впервые проартикулировал крайне рискованный тезис о том, что Россия готова отделиться от республик, слишком рьяно, по мнению писателя, настаивающих на своей независимости {170}