Но она-то силою своего магического искусства по собственному желанию переменила свой образ, а я, никаким заклятием не зачарованный и лишь окаменев от удивления перед только что произошедшим, казался самому себе кем угодно, но не Луцием; почти лишившись чувств, ошеломленный до потери рассудка, грезя наяву, я долго протирал глаза, стараясь убедиться, что не сплю. Наконец, придя в себя и вернувшись к действительности, схватываю руку Фотиды и, поднося ее к своим глазам, говорю:
— Не откажи, умоляю тебя, пока случай нам благоприятствует, дать мне великое доказательств во исключительного твоего расположения и удели мне капельку этой мази. Заклинаю тебя твоими грудками, медовенькая моя, неоплатным этим благодеянием навеки рабом своим меня сделай и так устрой, чтобы я стал при тебе, Венере моей, Купидоном крылатым!
<…> Она, вся в трепете, бросилась в комнату и вынула из шкатулки ящичек. Схватив его и облобызав, я сначала умолял его даровать мне счастливые полеты, а потом поспешно сбросил с себя все одежды и, жадно запустив руку, набрал порядочно мази и натер ею члены своего тела. И, уже помахивая то одной, то другой рукой, я старался подражать движениям птицы, но ни малейшего пушка, нигде не перышка, только волосы мои утолщаются до шерсти, нежная кожа моя грубеет до шкуры, да и на конечностях моих все пальцы, потеряв разделение, соединяются в одно копыто, да из конца спинного хребта вырастает большой хвост. Уж лицо огромно, рот растягивается, и ноздри расширяются, и губы отвисают, к тому же и уши непомерно увеличиваются и обрастают шерстью. Без всякой надежды на спасение я осматриваю все части моего тела и вижу себя не птицей, а ослом»{91}.
Мы знаем, из чего состоят такие волшебные мази. В их состав входили наркотические вещества, в частности паслен, аконит, белена, белладонна, опиум. Они вываривались в растительном масле или жире младенцев, убиваемых специально для этой цели. Добавлялась также кровь летучих мышей, но ее роль, видимо, была незначительной. Возможно, использовались и другие снотворные средства, о которых нам не известно.
Чем бы ни вызывались галлюцинации, не следует удивляться тому, что страдающий ликантропией воображал себя превращенным в животное. Я уже приводил примеры с пастухами, кои по роду деятельности своей постоянно враждовали с волками; нет ничего удивительного в том, что, попадая под воздействие галлюцинаций, они воображали, что обращаются в диких зверей, и их помраченное сознание приписывало самим себе в превращенном в этих зверей виде все те раны и увечья, которые те причиняли в действительности. Нередко случается, что повредившиеся в уме люди обращаются в суд, обвиняя самих себя в преступлениях, совершенных другими, и только тщательное расследование обнаруживает, что они возвели на себя напраслину. Однако они описывают обстоятельства преступления с невероятной точностью, будучи убеждены, что преступное деяние совершено именно ими. Приведу всего лишь один пример.
Во времена Французской революции на фрегате «Гермиона» капитаном служил некий Пигот{92}, человек грубый и жестокий. Команда взбунтовалась и, безжалостно расправившись с капитаном и несколькими старшими офицерами, привела судно во вражеский порт. Одному из мичманов удалось избежать расправы, и впоследствии он на суде опознал многих преступников. Мистер Финлейсон, государственный актуарий, в то время занимавший официальный пост в Адмиралтействе, рассказывал:
«Мне доводилось встречать около десятка моряков, каждый из которых с жаром утверждал, что именно он нанес первый удар капитану Пиготу. Эти люди точно и подробно описывали различные обстоятельства бунта. Однако в действительности ни один из них не только не бывал на этом судне, но и капитана Пигота в глаза не видывал. Они просто знали всю эту историю в подробностях из рассказов товарищей. Долго живя в изгнании и тоскуя по дому, они слегка тронулись умом и со временем стали считать себя виновными в преступлении, о котором много слышали и размышляли. Они верили в свою виновность настолько искренне, что добровольно сдавались английским властям и в кандалах отправлялись в Англию, чтобы предстать перед судом. Однако, несмотря на их клятвенные признания, мы всегда выявляли таких и устанавливали их непричастность к бунту» (London Judicial Gazette. 1803. Январь).
Глава десятаяМИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ ОБОРОТНИЧЕСТВА
Мифы о превращении людей в животных встречаются во всех фольклорных традициях. Боги Древней Греции имели обыкновение превращаться в животных, когда человеческое обличье не позволяло осуществить свои замыслы легко, быстро и скрытно. В скандинавских мифах Один превращался в орла, Локи оборачивался лососем. Множество легенд о превращениях можно встретить среди восточных поверий.
Очень тонкая грань отделяет эти легенды от историй о переселении души животного в человека или человеческой души в животного (метемпсихоз).
Учение о метемпсихозе основано на представлении о различии между человеком и животным. Вера в животных, наделенных человеческой душой, существовала с древнейших времен, и соотношение между интеллектом и инстинктом либо неверно истолковывалось, либо считалось тайной, которую человеку не дано постичь.
Человеческая душа и сознание казались чем-то возникшим еще до рождения, и в мифах о метемпсихозе можно проследить попытки найти источник сознания, когда сны и видения рассматривались как отголоски памяти о событиях, происшедших в предыдущий период существования.
Современная философия идет примерно тем же путем, полагая, что человек является результатом развития и совершенствования более примитивных существ.
Считалось, что после смерти преобразование души продолжается. Она либо воссоединялась с источником разума, с Брахмой{93}, с божеством, либо опускалась до уровня животных. Таким образом, учение о метемпсихозе строилось на поощрении или наказании, ибо посмертное преображение души зависело от ее поведения при жизни. Душа человека нечестивого и жестокого переселялась в тело дикого зверя (например, миф о Ликаоне, превращенном в волка); душа робкого человека вселялась в зайца, а пьяницы и обжоры становились свиньями.
Человеческий ум на заре мира мало чем отличался от разума животных, а потому не следует удивляться, что наши предки были не в состоянии отличать инстинкт от интеллекта. Не умея осмыслить это различие, древние верили в метемпсихоз.
Но человек видел в животном собственное подобие, не только используя силу воображения, но и в действительности наблюдая у животных поведение, повадки, желания, муки и страдания такие же, как у людей, что приводило к естественному выводу о том, что у животных есть душа, подобная человеческой. Отсюда в человеке возникало ощущение родства с животными, и он, не мудрствуя лукаво и невзирая на явные различия, наделял животных всеми человеческими свойствами, включая сознание. Человек полагал, что животными движут те же побуждения, что они подчиняются тем же правилам чести и предрассудкам: чем выше стояло животное на лестнице развития, тем охотнее оно воспринималось как равное человеку. Примечательным примером такого отношения может служить сага о Финнбоги{94} (песнь XI):
«Теперь надо о Финнбоги сказать. Еще раньше, с вечера, когда все спали, встал он и взял свое оружие; идет он по следам, которые ведут его к берлоге. Такова была отвага его, что шел он пятясь и держался следов, пока не достиг берлоги. Видит он, лежит там медведь, смяв под себя барана, и высасывает его кровь. Тогда взговорил Финнбоги:
— Подымайся-ка ты, медведина, и выходи со мной побороться; это получше будет, чем лежать на этом барашке.
Медведь поднялся, посмотрел на него и улегся наземь. Взговорил Финнбоги:
— Если тебе кажется, что я слишком вооружен, можно этому горю пособить. — Снял он с себя шлем, забросил щит и сказал: — Вставай же теперь, если осмеливаешься.
Медведь уселся и покачал головой; засим он опять улегся. Тогда сказал Финнбоги:
— Вижу я, что ты хочешь, чтобы мы оба были при равном оружии. — Отбросил он от себя меч и сказал: — Пусть будет так, как ты хочешь; вставай только, если сердце у тебя, как и следует ждать, получше, чем в этом зверьке, что из самых трусливых.
Поднялся медведь; дыбом взъерошилась на нем шерсть, и громко заревел он; бросился он на Финнбоги» («Сага о Финнбоги Сильном»).
Обратимся теперь к мифу осаджей{95}, записанному Джеймсом А. Джоунсом и опубликованному в книге «Предания североамериканских индейцев»{96}. По этому преданию можно судить, насколько расплывчато представление первобытного ума о различии между инстинктом и сознанием, когда человек, живущий в лесу, не видит разницы между собой и животным.
«Воин-осадж выбирал себе жену: ему понравились опрятность и сообразительность бобров. Он отправился в жилище бобров, чтобы попросить у них девушку в жены. В углу хижины сидела женщина из рода бобров, расчесывая волосы бобрятам, и, когда малыши шалили, раздавала им звонкие затрещины. Вождь бобров шепотом объяснил гостю, что эта женщина — его вторая жена и она всегда сильно сердится, если надо заняться делом, вместо того чтобы болтать с соседками. Вождь сказал, что малыши — это их дети, а девушка, которая заставила их потереться носами в знак примирения, — это его старшая дочь от первой жены. Затем он громко обратился к жене: