знаешь, кто?» Отец ограничился сухим: «Знаю». И я не стал дальше расспрашивать, хотя не сомневался в том, что ему были доподлинно известны подробности произошедшего. И начни я допытываться, то услышал бы чертовски фантастическую историю. Но отец был прав. Я не хотел ее знать. И никто не хотел. За три года, минувшие со смерти Анастазии, никому так и не предъявили обвинений, несмотря на широкое освещение этого убийства в прессе и активное обсуждение в обществе. Возможно, власти посчитали его делом внутрисемейным, и никто не пожелал в это вмешиваться.
И в историю Эстер я тоже решил не углубляться. Она также попахивала делами семейными. Так что мне тем более странным показалось участие отца в судьбе этой девушки. У отца были собственные правила, но он никогда не посвящал меня в свои дела и не пытался в них вовлечь.
– Почему ты привел меня вчера в «Шимми»? – спросил я.
Отец помолчал, сложив руки у рта, хотя мой вопрос был услышан – в этом я не сомневался ни секунды. Но вот он наконец заговорил… И это оказалась его личная история.
– Я никогда не увлекался музыкой, как ты. У меня вообще не было особых талантов и мало что получалось. Я был большим и сильным… но посредственностью во всем. Совсем как мой отец. Ты внешне похож на меня. А я походил на него. И ничего с этим не поделаешь. Я не любил смотреться в зеркало, потому что видел в нем отца. Я его ненавидел. Он давал мне для этого все основания. Но в то же время я его любил. И эта любовь мне всегда казалась абсурдной. Я хотел, чтобы отец мной гордился, и при этом не желал на него походить. Ни в чем. Теперь у меня есть собственный сын, и он ни в чем не хочет походить на меня. До чего же все странно и забавно в этом мире!
– Папа, – со вздохом помотал я головой.
Он погладил мою щеку, и его глаза увлажнились.
– Все нормально, Бенни. Я плохой человек. И наверное, невозможно быть одновременно плохим человеком и хорошим отцом. Не знаю… Ты слишком многое повидал. Ты слишком многое узнал. Ты знаешь, кто я. И тебе известно кое-что из того, что я делал. Не все, слава богу! Если бы ты знал все… пожалуй, ты бы возненавидел меня еще больше.
– Я не ненавижу тебя, па. И никогда не питал к тебе ненависти.
И я не покривил душой. Бывало, я злился. Бывало, терзался разочарованием. Иногда я даже боялся отца. Но никогда не испытывал к нему ненависти.
– Что ж… это хорошо. – Отцовская рука все еще прижималась к моему лицу, и он снова погладил меня по щеке. – А я вот своего отца ненавидел. Но не за то, что он меня бил. И не за то, что он ругался на меня и я чувствовал себя несчастным. И даже не за то, что он пропивал те жалкие гроши, что у нас были, вынуждая меня частенько голодать и замерзать. Я ненавидел его за то, что он ненавидел меня.
– А почему он тебя ненавидел?
– Может, потому что я был слишком похож на него, – пожал плечами отец, и его рука, отлипнув от моей щеки, безвольно упала. – Может, потому что я в нем нуждался. Не знаю. Думаю, он ненавидел меня просто потому, что, кроме ненависти, ничего не мог мне дать. Когда я выиграл свой первый большой бой, я купил ему ящик лучшего вина, какое только мог себе позволить. Но оно все равно было чертовски дешевым. Отец выпил все. А потом чуть не утонул в своей моче и блевотине.
Я никогда прежде не слышал от отца рассказа об этом случае и хранил молчание в ожидании продолжения, но отец оборвал его на полуслове, загнав воспоминания о своем отце на задворки памяти.
– Когда ты появился на свет, я пообещал себе: я стану другим. Буду заботиться о тебе. – Голос отца сделался громче.
– Ты и заботился, – сказал я.
– Я поклялся, что ты никогда не будешь голодать. Я поклялся, что ты никогда не будешь спать на полу, как спал я, потому что на полу было меньше блох, чем в моей кровати. Я поклялся, что ты никогда не увидишь меня пьяным и никогда не ощутишь на себе силу моих кулаков или сапог.
– И ты ни разу меня не ударил…
Отец сдержал все обещания, которые дал себе.
– Но, чтобы сдержать эти обещания, я должен был тебя обеспечивать. Знаешь, почему деньги – корень всякого зла?
Я помотал головой.
– Почему?
– Потому что их отсутствие влияет на все остальное. Если мужчина не в состоянии позаботиться о себе, ему одна дорога – в гроб. Защищать, обеспечивать – вот что должны делать мужчины на этой бренной земле. И я решил, что тоже смогу это сделать. Но умом я не блещу. Талантами тоже. Я не умею ни строить, ни творить, ни латать или восстанавливать что-то. А после того, как Бо Джонсон уложил меня на ринге и чуть не выбил из меня дух, я понял, что не умею даже драться по-настоящему.
Отец резко встал, словно вдруг осознал, что наговорил лишнего. Он взял мою тарелку и смахнул с нее кости в мусорное ведро, а потом сделал то же самое со своей. Я тоже поднялся и вытер стол. Я не стал давить на отца и пытать его расспросами. А он явно весь извелся, собираясь с мыслями. За его рассказом скрывалось что-то еще. Я не заметил, как мы перескочили с Бо Джонсона к проигранным боям и отцовской ответственности, но не сомневался: в сознании отца все это было как-то связано.
– Я не жду, что ты меня поймешь. И, по правде говоря, даже не хочу этого. Но ты должен знать, – сказал отец. – Ты должен знать…
– Что именно я должен знать? – спросил я.
– Ты должен знать, что я тебя любил. И старался поступать с тобой по справедливости. И делать все в твоих интересах.
– Папа, о чем ты вообще говоришь? – смутился я.
Конечно же, я знал, что он меня любил. Хотя никто из нас не озвучивал это вслух. Отец отмахнулся от меня, отмахнулся от своих слов, как будто мог выбросить их из воздуха, а эмоции – из наших сердец.
– Забудь об этом, мой мальчик. Я старею. Я просто очень рад тебя видеть дома. Почему бы тебе не сыграть мне что-нибудь? Я тебя в последнее время почти не слышу. Давай! А я потом сам приберусь. – Взяв у меня из рук пустую кофейную чашку, отец поставил ее в мойку рядом с грязной посудой. – Давай! Сыграй для меня что-нибудь, Бенни, – не преставая просил он.
Я сел за старое пианино и пробежал пальцами по клавишам, возобновляя с ними знакомство. Каждое пианино звучит по-своему. У каждого свое натяжение струн, свои возвратные пружины, свой тембр, и, чтобы почувствовать новый инструмент, всегда требуется время. А полностью освоиться за ним можно, лишь сыграв несколько мелодий в разном ритме. Но с этим пианино мы были старыми друзьями. Левой рукой я наиграл первые такты «Хабанеры» из «Кармен», такой характерной и медленной: там-та-там-там, там-та-там-там.
Отец заулыбался.
– То что надо. Сыграй это в память о своей матери.
Я сосредоточился на мелодии, но выдерживать темп и накал Бизе не располагало настроение. Моя «Хабанера» превратилась в нечто мучительно протяжное и одинокое. Я не владел французским, но историю Кармен знал. И она была чертовски трагичной. Пронзенная кинжалом, Кармен погибла на руках человека, которого дразнила, над которым насмехалась, которого любила, а потом отвергла. Всю оперу можно было бы выразить этими строками «Хабанеры»:
Меня не любишь, но люблю я.
Так бойся же любви моей!
Сидя за старым пианино в отчем доме, я написал новую песню и назвал ее «Берегись». Песню, вдохновленную Кармен. И моей матерью. Эта песня нуждалась в оживлении духовыми, и я нацарапал партитуру на полях кроссворда в Sunday. Я играл очень долго. А когда наконец оторвал глаза от клавиш, увидел, что пролетело несколько часов и отец включил возле меня лампу. Посуда была вымыта, а он сам спал в кресле, скрестив руки на животе. За окном было уже темно. В зимние месяцы ночь наступает рано. Мне нужно было ополоснуться, переодеться и освободить машину от вещей перед визитом в «Шимми». Но я подумал, что есть время прикорнуть. Я вдруг почувствовал себя невероятно уставшим. А в голове последние часы вертелось рефреном: «Берегись, берегись, берегись…»
Я встал и направился к дивану – тому самому, который всегда стоял в отцовском доме. Дивану, на котором сидел Бо Джонсон в ту ночь, когда попросил отца о помощи. Я лег на него, вытянулся, подоткнул под голову подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам, проникавшим в комнату с улицы через то самое окно, у которого когда-то пела мать. И во сне мне приснились Кармен и… Эстер Майн.
Ток-шоу Барри Грея
Радио WMCA
Гость: Бенни Ламент
30 декабря 1969 года
– Вы говорите, Бенни, что попались. Что встретили свою вторую половинку. Но когда же ваше увлечение переросло в любовь? – спрашивает Барри Грей.
– Я был увлечен, но ни о чем серьезном с Эстер даже не помышлял. И не только с ней. Я вообще не хотел ни к кому привязываться, как, впрочем, и привязывать кого-то к себе. Я всегда старался избегать сложностей, которые неминуемы при близком общении. Красивое личико могло вскружить мне голову, но не выбивало из колеи. И тут появилась Эстер Майн. Я раньше никогда не влюблялся. Да и потом, кстати, тоже. Так что был не слишком искушен в любовных делах.
– Но вы ведь писали песни о любви.
– Не совсем так. Я писал песни о том, как ее избегать. О том, что любовь – это бремя, которое человек взваливает на себя добровольно. О том, что она способна мучить, раздражать, угнетать. И о том, что она связывает человека не только личными отношениями, но и обязательствами. Я написал такие песни, как «Берегись», «Не могу вырвать тебя из сердца», «Не та женщина» и «Я не хочу тебя любить». Ни в одной из них и речи нет о безусловной преданности другому человеку.
– Но почему? – давит на собеседника Барри.
– Я не собирался обзаводиться семьей, сковывать себя цепями брака. Никогда. Моя мать умерла, когда я был еще маленьким, и отец больше не женился. Возможно, мы – мужчины из рода Ломенто – однолюбы, – замолкает на несколько секунд Бенни Ламент. – Не знаю… но определенно могу сказать лишь одно: я влюбляюсь очень неохотно.