– Да уж, – пробурчал Энцо, соглашаясь, и несколько секунд мы простояли молча, скользя глазами по фотографиям на стене.
Фотографиям, навечно запечатлевшим молодыми людей, которые – как и мой отец – давным-давно распрощались с юностью. Некоторых из них уже и в живых-то не было.
Энцо указал на Бо Джонсона:
– Ты знаешь, кто это?
– Да.
– Чертовски классный боксер. Он и твоего отца сделал.
– Да. Знаю.
– Прямо-таки знаешь? – хихикнул Энцо. – Но почему-то я не удивлен. Большинство отцов не признаются сыновьям в том, что их когда-то хорошенько отделали. Но Джек не такой. Ему нечего доказывать.
– Его победил лучший.
– Верно. Это верно, – вздохнул Энцо. – Тут один парень приходил. Спрашивал, известно ли мне, где он.
– Кто? Отец?
– Ну да, твой отец. И Бо Джонсон тоже.
– Вы не сказали?
– Гость представился репортером.
– В этом районе? Что вы ему ответили?
– Я ответил, что не видел Джонсона больше двадцати лет.
– А почему он им интересовался?
– Сказал, что пишет статью. Для газеты. О старом боксерском сообществе. Меня это удивило. Похоже, он знал, что Ламент и Джонсон были друзьями. Не думал, что кто-то еще помнит Бо. А теперь вот заявился ты, и мы опять о нем говорим, – поднял руки Энцо. – Жизнь – она такая. Ты не вспоминаешь о чем-то или о ком-то годами, и вдруг раз – они везде, куда ни посмотришь.
– Я не вспоминал об этой фотографии, пока не остановился перед ней, – сказал я.
– Печальная история… Талантливее этого парня во всем мире не было. И все пошло прахом.
– Что вы имеете в виду?
– А ты не знаешь эту часть истории? – спросил Энцо.
Я уклончиво пожал плечами. Мне захотелось услышать его версию тех событий.
– Бо влюбился в женщину из семейства Александер. Себе на беду, – покачал головой Энцо. – Все беды от женщин…
Я промолчал, и Энцо продолжил – почти как адвокат, который приводит свои аргументы в десятый раз.
– Парень сошел с дистанции. А мог стать лучшим боксером за всю историю. Я думал, твой отец был лучшим, пока не увидел в бою Джонсона. Он был совсем другого уровня. Большой, сильный, быстрый, сосредоточенный. Голодный. В нем горел огонь. – Голос Энцо вдруг потускнел.
– Так что с ним случилось? – спросил я.
Теперь плечами пожал Энцо:
– Кто знает…
– Кто-нибудь всегда знает, – тихо пробормотал я.
«Заруби себе на носу: дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей».
Энцо только покосился на меня, его брови нахмурились, нижняя губа оттопырилась.
– Никогда не влюбляйся не в ту женщину, Бенни, – помахал он пальцем передо мной. – Это лучший совет, который я могу тебе дать. Я не в состоянии сделать тебя настолько сильным, чтобы ты с этим справился. Но кого из известных бойцов ни возьми – каждого либо сделала, либо сломала женщина. Запомни это.
– Похоже, хорошо, что я не боец, – сказал я.
– У всех у нас свои битвы, Бенни Ломенто, – парировал Энцо.
Бо Джонсон наблюдал за мной сверху, и я отвернулся. Почему-то мне стало не по себе.
– А потренироваться не хочешь? У меня есть ребятки, с которыми ты мог бы размяться, – предложил Энцо.
Но мне захотелось уйти. И что меня побудило снова подняться по этим ступенькам? Мне нравился Энцо, но этот зал и этот ринг я ненавидел. Они напоминали мне о том, кем я был и кем быть не желал.
– Рад был нашей встрече, Энцо! – Приобняв на прощание старика, я поспешно устремился к лестнице.
– Помни, что я сказал тебе, Бенни! – крикнул мне вслед Энцо. – Не ведись, как старина Бо. Выбирай подходящую девчонку.
Я пришел в «Шимми» вечером в понедельник. Сцена была темной. Бар работал, за несколькими столиками сидели клиенты, но по залу разливалась музыка только из проигрывателя-автомата. Я сказал Эстер Майн, что приду, и не пришел. А мне так не хотелось выглядеть в чужих глазах человеком, говорящим одно, а делающим другое.
– Ральф здесь? – спросил я мужчину за барной стойкой.
– Не-а. По понедельникам у него выходной.
– А группа? «Майнфилд»? Когда они снова играют?
– Теперь только в четверг.
Во взгляде бармена я различил отчаянную попытку меня узнать и отошел, не сказав больше ни слова. Атмосфера в «Шимми» показалась мне такой же удручающей, как в спортзале Энцо.
Во вторник мы с отцом, сидя рядом на диване, смотрели результаты голосования. Прогнозы менялись от участка к участку, но, судя по опросам накануне, Кеннеди опережал соперника с небольшим отрывом по числу голосов избирателей. CBS объявила об уверенной победе Никсона – шансы на то, что он одержит победу, были якобы сто к одному. Меня это не волновало, но отец напрягся. В девять мы пошли в «Ла Виту», там проходила тематическая вечеринка, посвященная выборам. Стены и стулья были задрапированы флагами, а пританцовывавшие девушки в котелках Дядюшки Сэма угощали гостей пирожками, усыпанными звездами. Отец дежурил, а я под конец вечеринки – уже на рассвете, когда результаты предвыборной гонки все еще не были объявлены, а музыканты, развлекавшие гостей, вконец выдохлись, – заменил их пианиста. Зал опустел после того, как Калифорния проголосовала за Кеннеди, обеспечив ему большинство в Коллегии выборщиков. Тони-толстяк повез Сэла домой, а мы с отцом, прежде чем направиться домой, позавтракали в «Чарли». Отец сидел с посеревшим лицом, его руки дрожали всякий раз, когда он поднимал чашку. Я воздержался от комментариев, но решил поговорить с Сэлом. Меня отец не стал бы слушать. Да и Сэла, скорее всего, тоже. Но выглядел он действительно плохо.
– Ну что, Кеннеди победил, – сказал я.
– Да. Он молод. Внешне привлекателен. Говорит правильные вещи. Считай, президентство у него в кармане. Сэл предсказывал, что он выиграет выборы. Но Чикаго этому не обрадуется.
Под Чикаго отец подразумевал вовсе не город, и я это понял. Судя по всему, сам город усадил Кеннеди в кресло победителя. Но отец имел в виду чикагских воротил. Они были за Никсона. Тогда как нью-йоркские дельцы желали победы Кеннеди, полагая, что он будет отстаивать их интересы на Кубе. Отец с Сэлом проводили на Кубе не меньше времени, чем в Нью-Йорке. Сэл открыл в Гаване еще один клуб – «Дуэ Вите»[7]. Зимой 57-го я провел там целый месяц, участвуя в различных шоу, где звучали мои песни. И хотя мое имя не сходило с первых страниц газет, этот визит в Гавану стал для меня последним. Я наотрез отказался туда ездить, и отец не стал со мной спорить. А Сэл стал. Он сказал, что я мог бы стать на Кубе таким же знаменитым, как Синатра. Синатра в пятидесятые частенько наведывался в Гавану. Она его привлекала как место, куда люди ездили заниматься тем, что дома им с рук бы не сошло. В Гаване не было правил. А когда нет правил, нет и порядка. И соответственно, условий для процветания. Ни для кого. Даже для плохих парней. И заканчивают они тем, что попросту убивают друг друга. Анастазия в Гаване строил из себя самого крутого, пока его не замочили. Сенатор Кеннеди, кстати, тоже там бывал. Все члены делегации конгрессменов делали вид, будто работают, а сами лишь искали способы, как бы воспользоваться случаем и вкусить кубинских наслаждений. Но сейчас Кеннеди вряд ли бы поехал на солнечный остров. Куба готова была полыхнуть.
– Ты туда вернешься? – спросил отец, словно прочитав мои мысли.
Гавана была еще одной темой, которую мы с ним не обсуждали.
– Куда? – нахмурился я.
– Послушать еще раз Эстер, – не оторвал глаз от тарелки отец.
Он ел так, как ест совершенно здоровый человек. Уплетал яичницу, словно пропустил несколько приемов пищи. Аппетит отца слегка меня успокоил, и я стал более разговорчивым, чем был, тревожась о его здоровье.
– Я обещал ей прийти. Собираюсь написать для нее… то есть для ее бенда песню. Может быть, даже две или три. И посмотрю, удастся ли мне протолкнуть ее на WMCA или WABC.
– Тебе следует поучаствовать в ток-шоу Барри Грея, он интервьюирует разных людей, – посоветовал отец. – Я мог бы замолвить за тебя словечко.
Барри Грей вел ночную программу по будням, с полуночи до трех утра, на радиостанции WMCA в Нью-Йорке. Он обладал характером, не боялся разнообразия и частенько экспериментировал, стараясь внести в свое шоу свежую струю. Это делало его уникальным на фоне других ведущих, готовых лебезить и заискивать перед известными ничтожествами и с напыщенным видом болтать ни о чем. Грей словил свой звездный шанс на WOR, радиостанции мощностью в 50 тысяч ватт, вещавшей на весь Средний Запад, от Бостона до Флориды. А затем добился успеха, занимаясь для радио WMCA внестудийным вещанием на Нью-Йорк. Грей делал программы в самых престижных местах с самыми модными звездами, зачитывая в прямом эфире выдержки из еженедельника Variety и сдабривая сплетни с его страниц анекдотичными случаями из собственной жизни. Он вживую интервьюировал самых разных людей. Его гостем мог оказаться кто угодно – певец, политик, артист и даже гангстер. И ему не надо было никого приглашать и тем более уговаривать. Все сами к нему приходили. До поры до времени… На одном из ток-шоу Грей позволил своей гостье – негритянской танцовщице, певице и актрисе Жозефине Бейкер – выразить недовольство влиятельным обозревателем светской хроники Уолтером Уинчеллом. И в одну ночь Барри Грей стал изгоем. Звезды, прежде добивавшиеся хотя бы минуты у его микрофона, не захотели навлекать на себя гнев светского репортера и портить свою карьеру. Но каким-то образом кораблю Грея удалось пережить бурю под названием «Уинчелл». Хотя трепала она его не один год. Более того, Грей заслужил репутацию борца и вообще справедливого парня. И, как ни удивительно, WMCA не рассталась с ним. Даже невзирая на то, что концепция радиостанции изменилась и сводилась теперь к транслированию музыки с рассвета до полуночи. Да, весь день люди слушали одну музыку, но с полуночи до трех утра в эфире царствовал Барри Грей. И хотя он прекратил интервьюировать людей вне студии, формату ток-шоу он остался верен. Возможно, именно то, что Грей и сам побывал в шкуре изгоя, сделало его защитником всех неудачников и отверженных. Естественно, часть аудитории Грей потерял. Но количество слушателей, ставших его фанатами только потому, что они считали его своим, возросло вдесятеро. Время от времени Барри Грей обедал в «Ла Вите». И я уверен, что отец не раз похвалялся перед ним своим сыном-музыкантом. Потому лишь, что Грей ему нравился. Мне он тоже нравился, но мне нужна была ротация в музыкальных программах. А в ток-шоу Грея песни не звучали.