– сказал он. «А дядя Сэл знает, что я там был?» – «Нет. Не знает». – «Ты ему скажешь?» – «Нет. Я не буду этого делать. Я не скажу ему об этом ни слова. И ты не говори. Ни слова! Дело сделано. Забудь об этом.
Ты не единственный ребенок, которому пришлось увидеть то, чего ему видеть не следовало. В конце концов, нам всем случается видеть то, что нам видеть совсем не хотелось бы». – «Ты на меня сердишься, па?» – «Нет, – прошептал он. – Но ты должен мне пообещать, что больше там прятаться не будешь. Ладно, Бенни? Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен».
Я включил заднюю передачу, проверил зеркало заднего вида и вытер со лба пот. Смотреть на себя мне не хотелось. Я повел себя как трус. «Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен» – это был мудрый совет. Отец всегда давал хорошие советы. И он всегда хотел для меня как лучше. Но все-таки свел меня с Эстер Майн. Что ж… зато я был предупрежден. И тогда, и сегодня. Я пошел туда, где я не должен был находиться. И разумнее всего было бы прислушаться к дяде. Чтобы отогнать навязчивые мысли, я включил радио.
– Эй, люди, просыпайтесь! Вставайте! Мы поможем вам начать новый день с широкой улыбкой. Включайте радио и оставайтесь с нами. Пусть даже ненадолго! В Нью-Йорке утро! – После бодрого джингла WMCA Джо О’Брайен прославил наступление пятницы, а затем в эфире зазвучала песня, удерживавшая первенство в билбордовской горячей сотне уже две недели кряду. – Эту песню поют «Дрифтере», ребята. Называется она «Оставь последний танец для меня».
«Дрифтере» сотрудничали с «Атлантик Рекордз». «Атлантик» вознесся на самую вершину бизнес-олимпа. Мой живот снова скрутило. Отец сказал, что позвонит Джерри Векслеру и замолвит слово за «Майнфилд». Я выключил радио и решил убедить отца оставить все как было.
Когда я переступил порог в половине восьмого, отец спал в своем кресле. Его ступни покоились на подставке для ног, а руки были скрещены на животе. Отец разулся, и я заметил в его правом носке дырочку на пальце. Я стянул его и бросил в мусорное ведро. Отец открыл глаза и посмотрел на меня затуманенным взором.
– Привет, мой мальчик.
– Ложись-ка в постель, па! Там тебе будет комфортнее.
– Мне будет гораздо комфортнее в двух носках.
Я стащил второй носок с его ноги и отправил вслед за первым.
– У тебя куча носков в верхнем ящике комода. В твоей комнате. Там, где кровать.
Отец встал, его ступни сжались на холодном полу. Секунд через двадцать он вернулся – без пиджака, в тапочках и с закатанными рукавами.
– Садись. Я приготовлю тебе завтрак. Ты, должно быть, проголодался.
Я сел за пианино и уставился на клавиши, мысленно репетируя песни, сочиненные минувшим вечером. Я все еще их слышал. И что бы ни случилось с группой «Майнфилд», я не хотел их забывать. Я тихо заиграл, одновременно напевая, а затем встал, чтобы достать из своих вещей тетрадь и ручку.
– Ты отвез Эстер и парнишку домой?
– Угу. – Мне не хотелось говорить об Эстер. Довольно было того, что я не мог выбросить из головы ее голос.
– Что-то ты долго ездил.
– Да… Не думал, что ты смотрел на часы, пока делал в носках дырки, поджидая меня.
– Прошлый вечер удался, правда?
Я оторвал взгляд от клавиш. Отец с лопаткой в руке качал головой.
– Пожалуй, я никогда в жизни не был так счастлив, – моргнул он, и его глаза стали влажными. – Я так тобой горжусь, мой мальчик. У тебя такой талант! Он так и прет из тебя. Какая музыка! И не только она. А еще и слова! Я убедился. Где ты, черт возьми, научился все это делать, Бенни?
Я смотрел на отца и не знал, что сказать. Потом помотал головой, пожимая плечами, но слезливая отцовская гордость захлестнула и меня. В носу защипало, к горлу подступил комок.
– Каково это – сознавать, что ты на своем месте, каждый раз, когда ты садишься на эту банкетку? – спросил отец.
– Ох, папа…
Клавиши расплылись передо мной. Мне захотелось вытереть глаза, но не хотелось, чтобы отец увидел меня плачущим. Резко моргнув, я заиграл яростную гамму, позволяя своим пальцам убежать подальше, потому что сам я убежать никуда не мог.
– Да, твое место за пианино. Именно за ним ты должен находиться. – Отец отвернулся и начал лопаткой разбивать яйца на сковороду.
«Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен».
– А прошлый вечер? Знаешь, что я тебе скажу? Вы с Эстер… это было волшебно. Наблюдать, как вы с ней делали то, ради чего явились в этот мир. Я просто счастлив, что видел это. Эх, хотел бы я, чтобы и старина Бо тоже мог на это поглядеть!
Мне не хватило духу сказать отцу, что это больше не повторится.
Ток-шоу Барри Грея
Радио WMCA
Гость: Бенни Ламент
30 декабря 1969 года
– Какая из всех песен, сочиненных для группы «Майнфилд», у вас самая любимая? Какую из них вы могли бы петь снова и снова? – спрашивает Барри Грей.
– Трудно сказать… Вы же знаете, мистер Грей, меня природа певческим талантом обделила, – напоминает ведущему Бенни Ламент. – Голос у меня, как у простуженного охотничьего пса.
Барри Грей громко хмыкает:
– Вы слышали, люди? Бенни Ламент утверждает, что не может петь, а у самого с дюжину синглов в «Топ-40», в которых он именно этим и занимается!
– Ну да… только для певца хороший голос не всегда играет ключевую роль. Главное – быть оригинальным. Это гораздо важнее, чем быть просто хорошим вокалистом.
– Хотите, чтобы люди узнавали вас по манере исполнения? Вы это имеете в виду?
– Да. Манера исполнения – важная составляющая. Важно не просто спеть песню, важно донести ее до слушателей. И от того, как ты это сделаешь, зависит, воспримут ее люди или нет. По крайней мере, я так считал до встречи с Эстер Майн. После знакомства с ней я пришел к выводу, что главное все же – вокальные данные.
– Вы вознамерились сделать ее звездой.
– Нет… Не сразу. Мой отец был уверен: Эстер станет звездой. А я лишь захотел написать для нее песню. Я никогда прежде не слышал такого голоса.
– И как же вы решились петь с ней вместе? Прежде вы были композитором-песенником. Очень успешным.
Но никто за пределами профессиональной среды не знал вашего имени. Вы оставались, скажем так, за кадром. Пианистом. И вот вы встречаете Эстер Майн, соглашаетесь с ней работать, и… внезапно ваш голос начинает звучать в каждом треке, пусть даже и всего лишь на фоне. Это стало вашей фишкой. Фишкой «Майнфилд». Как так вышло?
Глава 7Босиком
Я почти уехал из города. Даже забронировал билет на самолет до Лас-Вегаса. Сэл открыл в «городе грехов» новый клуб – «Тре Вите»[10]. И я согласился проверить уровень музыкантов, которых он нанял, и, возможно, даже сыграть с ними в первый уикенд после торжественного открытия. Почти уехал…
Но в итоге вместо поездки я стал названивать Ахмету Эртегюну в «Атлантик Рекордз». На протяжении двух дней я донимал его секретаршу, но продолжал звонить. Я звонил три дня. Сделал три десятка звонков. Пусть отец и знал Джерри Векслера, но я знал Ахмета, а Ахмет Эртегюн был именно тем человеком, с которым Эстер нужно было встретиться. Просто записать песни на студии было недостаточно, «Майнфилд» нуждались в поддержке своей пластинки. Я, конечно, мог отвезти ребят в Детройт. Берри Горди тоже кое на что годился. Он только раскручивался, но у него уже была система и о его артистах говорили. К тому же их объединял цвет кожи. Берри согласился бы послушать «Майнфилд». И – я был уверен – заключил бы со мной договор. Я мог бы поговорить с Жюлем из «Ла Виты». И Терренсом тоже, как того желал Берри, и ангажировать нескольких его артистов. Все бы выиграли. Но я не хотел обращаться в «Мотаун». Это выглядело бы так, будто я брал на себя управление группой и ответственность за нее. Причем подписывался на длительный срок. И тогда бы все точно затянулось надолго. Но раз я пообещал ребятам подумать, что мог бы сделать для них, значит, я должен был хотя бы попытаться, а уж потом выходить из игры. Я снова позвонил Эртегюну.
– Это Бенни Ламент, соедините меня, пожалуйста, с Ахметом.
– Я передала ему ваше сообщение, мистер Ламент, – сказала секретарша, явно раздраженная моим упорством. – Я передала ему все ваши сообщения.
– Он так и не связался со мной. И я намереваюсь звонить вам до тех пор, пока не побеседую с ним.
– Пожалуйста, не вешайте трубку, мистер Ламент, – вздохнула секретарша.
Ахмет ответил минут через пять. Он был турком по происхождению, рос и воспитывался в Европе и Вашингтоне, но олицетворял собой Нью-Йорк. Ахмет был представительным и энергичным, и я никогда не встречал человека с таким тонким слухом и отменным чутьем. Он склонял меня к сотрудничеству с его студией грамзаписи с 1949 года, когда «Атлантик Рекордз» только начинала, а он услышал мою игру в «Ла Вите». Но я не поддался на уговоры, а лишь подарил ему несколько песен и сыграл вместе с его бендом, когда Ахмету нужно было фортепиано. С тех пор мы поддерживали деловые контакты. Ахмет и сам вполне прилично сочинял песни, но еще лучше он разбирался в талантах.
– Бенни, ты довел мою секретаршу до истерики. Что случилось? Это не в твоем стиле. Обычно мне приходится дозваниваться до тебя… У тебя есть для меня песня? – поинтересовался Ахмет. – Мне нужно что-нибудь для Этты[11], а самому набросать ноты некогда.
– Тебе нужно кое с кем встретиться, – повторил я слова, которые он наверняка слышал сотни раз, если не больше.
– Ты сделался антрепренером?
– Нет. Я продолжаю писать песни. И у меня есть несколько для тебя. Но это не завтра. А завтра ты должен кое-кого послушать.
– Завтра? Ничего не получится, Бенни. У меня есть только полчаса во вторник. В пять вечера. И все. А сейчас у меня дел по горло. Столько всего происходит!