Девушка закрыла глаза, словно желала пережить все это еще раз, помолчала несколько секунд, а потом тихо добавила:
– Спасибо вам.
Глаз Эстер при этом не открыла, и я подумал: «Неужели ей так легче высказывать благодарность?» А вслух уточнил:
– За что?
– Вы не обязаны были ничего делать. Я и вправду не понимаю, почему вы это делаете. Вы не нуждаетесь во мне. Это очевидно. У вас свои дела и заботы. – Эстер снова сделала паузу.
Готовилась к прыжку?
– Вы не нуждаетесь во мне, – продолжила она. – А я в вас нуждаюсь. Очень нуждаюсь! Вот поэтому спасибо!
– Пожалуйста, – ответил я.
Мой внутренний голос, жаждавший поспорить с Эстер и предостеречь ее, сказав, что я вовсе не собираюсь возиться ни с ней, ни тем более с ее группой, прозвучал так слабо, что я легко его проигнорировал.
Я твердо собирался выйти из игры, как только обеспечу этой девушке путевку в жизнь.
Я завел мотор и поехал по улицам, которые уже не были такими людными, как несколько часов назад. Эстер больше на меня не злилась. И даже не смеялась. Она притихла и стала внезапно задумчивой. И я не знал, как вести себя с такой – новой – Эстер. А еще через пять минут она начала клевать носом и заваливаться то на одну, то на другую сторону. Я сообразил, что она заснула. Вся ее жизненная энергия куда-то улетучилась; напряженный позвоночник и надменно вздернутый подбородок уступили под тяжестью усталости. При любом толчке девушка рисковала удариться о приборную панель лбом. И на светофоре, подцепив правой рукой ее ноги, я развернул тело Эстер к себе так, чтобы ее голова и колени упирались в сиденье. На вид моей пассажирке было лет 12. Я запомнил дорогу до ее дома и не стал будить, пока мы не подъехали к желтому зданию на Страйверс-Роу. На мой оклик она не отреагировала. Даже не шелохнулась. Я выключил мотор, вышел из машины, обошел ее и, открыв пассажирскую дверцу, собрал все вещи Эстер с заднего сиденья – и униформу, и порванные чулки, и отвергнутое красное платье – и сложил их в ее сумку. Она продолжала спать.
– Эстер? – осторожно потряс я девушку.
Добудиться до нее мне удалось только с третьей попытки, и, открыв глаза, она не сразу сообразила, где находится.
– Вы дома…
– Я что, уснула? – зевнула Эстер. – Такого со мной никогда не случалось.
– Пойдемте, – придержал я Эстер за руку, пока она вылезала из машины. – Вот ваша сумка. Я подожду для верности, пока вы не зайдете в дом.
– Такого со мной никогда не случалось, – повторила она, поправляя прическу.
Шнурки на ее черных ботинках развязались, и я, испугавшись, как бы она в таком состоянии не споткнулась и не упала, присел на корточки, чтобы их завязать.
– У вас есть свои ключи? – спросил я, встав.
Эстер посмотрела на меня как на сумасшедшего. Затем опустила глаза на ноги и снова подняла на меня. Неужели ей никто до этого не завязывал шнурки?
– Я не пьяная, Бенни. Я просто устала. И да, у меня есть ключи, – сказала Эстер, но в ее тоне не было ни колкости, ни ехидства.
По ступеням крыльца она поднималась так, будто покоряла Эверест. Но до двери дошла и сумела ее отпереть.
– Спокойной ночи, Бенни, – пожелала она мне.
– Спокойной ночи, Эстер.
Держась за дверную ручку, она выдержала паузу, а потом обернулась.
– Вы можете звать меня Бейби Рут, если хотите.
В субботу утром Эстер ждала меня у входа в «Атлантик Рекордз» вместе со всеми братьями, державшими в руках инструменты. На девушке были лакированные бальные туфли на высоком каблуке цвета лайма и платье в тон. На губах, как обычно, красная помада. Едва я вышел из машины и направился к ребятам, на их лицах заиграла улыбка. И я поймал себя на том, что улыбаюсь им в ответ, как дурак. Лишь Мани встретил меня таким взглядом, как будто в его чехле для гитары был спрятан пистолет-пулемет, грозивший меня изрешетить.
– Эстер рассказала нам, что вы сделали, – процедил он обвиняющим тоном. – Хотелось бы мне знать, что за игру вы затеяли, мистер.
– Вы же хотите выпустить пластинку? «Атлантик» – лучшая студия звукозаписи. Моя цель – вам помочь. И ни в какие игры я не играю, – ответил я Мани, но его подозрения спустили меня с небес на землю, и я поспешно стер с лица дурацкую улыбку.
Ахмет то приходил, то уходил, а сессией руководили звукорежиссер Том Дауд и отцовский друг Джерри Векслер. Последний тепло поприветствовал меня и ни словом не обмолвился о разговоре с отцом. Но я знал, что он был. Мы прослушали уже спетую мной и Эстер «Ни одного парня» и в итоге решили не записывать ее заново со всей группой, а сделать только инструментовку. Мани, правда, не преминул посетовать на то, что мы записали ее одни, но Ли Отис покачал головой в полном восторге.
– Это классно! То что надо! – прошептал он.
Элвин с ним согласился, и мы добавили лишь простой джазовый ритм тарелок и малых барабанов, басовые акценты и приправили припев гитарой Мани. А затем перешли к «Берегись». Эта песня отличалась сложным вокалом. Том записал ту версию, которую мы с Эстер исполнили для Рэя Чарльза. Она получилась мощной, энергичной, разноплановой и эмоциональной, и, когда мы попытались эту песню улучшить, ее магия пропала. Мы подкорректировали некоторые фрагменты, добавили басов и тоже оставили ее в покое… К ужасу и разочарованию Мани.
– Это не «Майнфилд»! Это «Бенни и Эстер», – пробурчал он.
А потом мы записали «Крошку» с полной инструментовкой и минимальным привлечением фортепиано, но ей явно не хватало искрометности первых двух песен.
– Ей не хватает Бенни, – заметил Элвин. – Того лоска, который он придает.
– Зато это песня «Майнфилд», – проворчал Мани. – Это наша песня.
– У вас осталось тридцать минут. На что думаете их потратить? – спросил Ахмет, присоединившись к нам в конце сессии. – Насколько я знаю Бенни, у него всегда имеются какие-нибудь заготовки.
У меня были новые песни, но все они предназначались для других проектов и артистов. Единственной песней, которая могла бы подойти ребятам, была вариация «Бомбы Джонсона». Мне очень хотелось услышать ее в исполнении Эстер, но я не был уверен в ее положительной реакции на мое предложение. Я понятия не имел, какие чувства она испытывала к отцу… да и знала ли вообще, кто ее отец.
– Вам нужна песня, которая станет вашей визитной карточкой. Песня, которая рассказывает некую историю, – предложил Ахмет, и его лицо сморщилось в раздумье. – Что-нибудь в духе Билли Холидей…
– Типа ее «Странного плода», – закончил я за него.
Ахмет только кивнул, скрестив руки.
– Что-нибудь сногсшибательное.
– А вы когда-нибудь слышали, как она его поет? – спросил меня Мани ледяным тоном.
– Да. Слышал. Люди ходят в ночной клуб «Светская жизнь» только для того, чтобы послушать эту песню в исполнении Билли. Это не та песня, которая делает тебя звездой. И уж точно она не для радио. Никто не будет ставить ее в эфир. Но… – Я запнулся, подыскивая слова для более точного объяснения.
– Может, это и не та песня, которая делает тебя звездой. Но это песня, которая делает тебя легендой, – пришел мне па помощь Ахмет. – Это одна из тех песен, которые люди будут помнить всегда.
Я кивнул, соглашаясь. Сказать вернее было сложно.
– Не знаю, Бенни. Нам-то нужна песня как раз для радио. А такая песня… такая песня только ранит, – прошептал Элвин. – Это не наша песня.
– Согласен, – поддержал его Мани. – Такую песню надо еще заслужить.
– Может, вам нужно что-нибудь чуть менее художественное и чуть более рок-н-ролльное, – сказал Ахмет.
– А вы когда-нибудь слышали песню о Бо Джонсоне? – спросил я.
И, затаив дыхание и избегая взгляда Эстер, наиграл основную мелодию. Я решил: сейчас или никогда. Если песня не понравится ребятам – не беда. Но если ее петь кому-то, то только Эстер. С группой «Майнфилд».
– Это твоя? – спросил Ахмет.
– Нет. Ее никто не записывал. По-моему, это народная песня. Из тех, что люди поют и повторяют, но никто толком не знает, откуда она взялась и кто первым ее исполнил.
– Бо Джонсон? Бо Джонсон… боксер? – спросила Эстер, сдвинув брови к переносице.
– Да. Тот самый Бо Джонсон.
– Что? Так он же отец Эстер! – воскликнул, улыбаясь, Элвин. – Бо Джонсон, лучший боксер в мире в тяжелом весе! Неужели о нем есть песня?
Все ребята уставились на меня в ожидании ответа, но никто из них не показался мне встревоженным. Наоборот, они выглядели довольными.
– Да… Ладно, чего уж там… Я все знал… Ну, об Эстер.
– Знали? – удивилась девушка.
– Да. Мой отец знал Бо Джонсона. В прошлом… потому что он тоже был боксером, – пожал я плечами. – Он и научил меня этой песенке. Давным-давно.
Я снова наиграл ее и спел припев.
– Ты хочешь, чтобы Эстер пела песню о бойце? – спросил Ахмет.
– Почему я не слышала ее раньше? – взволновалась Эстер. – Ну-ка, спойте ее еще раз, – потребовала она.
Я пропел слова в той последовательности, в какой их помнил. Ахмет только слушал, а Эстер торопливо записывала текст на листке бумаги.
– Нам бы надо досочинить несколько куплетов, – сказал я. – В том виде, как сейчас, она слишком простенькая. Собственно, один припев. А повествовательные песни нынче популярны. Ну и контраст… – Я многозначительно посмотрел на Ахмета (контраст для него значил все). – Контраст в том, что историю о мужчине-бойце рассказывает женщина. А уж если это история о твоем отце… из этого может что-то получиться.
Когда Мани кивнул, а Эстер заулыбалась, я испытал невероятное облегчение. Как будто с души свалился камень. Я почувствовал, что меня признали за своего и полностью простили. Не знаю, почему я так переживал из-за этого…
Ахмет позвонил мне в понедельник. И, едва услышав его голос, я понял: он надумал пойти на попятную.
– У нас проблема, Бенни, – не мудрствуя лукаво, признался Ахмет.
– У нас?
– Я не могу заключить контракт с твоей девчонкой. И с ее группой.