– У меня слишком большие глаза.
– И потому вы ничего не упускаете из виду.
– У меня острый язычок.
– И острый ум, – парировал я.
– У меня темная кожа. – Во взгляде Эстер мелькнул вызов.
– И темное сердце, – сказал я.
Она мрачно усмехнулась. Точнее, заставила себя усмехнуться. И попыталась возразить:
– В темном сердце нет никакой красоты…
– Темное сердце, ты хочешь меня размягчить, темное сердце, ты хочешь меня приручить. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь? – пропел я, и мои пальцы пробежали по ее спине, разыскивая аккорды, которые я бы сыграл.
– Что это? – спросила Эстер.
– Не знаю. Просто пришло вдруг на ум.
Она посмотрела на меня все тем же мрачным взглядом, а затем продолжила:
– Эй, белый парень, оставь этот голос спесивый, ты не сумеешь вовек меня сделать счастливой. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь?
– Я никогда не сделаю вас счастливой?
– Нет, – помотала Эстер головой. – Не захотите. И мне придется ссориться с вами каждый божий день.
– Обещаете?
Эстер закрыла глаза, ее губы задрожали.
– Ну вот. Из-за вас у меня опять сбивается дыхание.
Я перестал танцевать. Мы были на краю пропасти, и я не хотел, чтобы Эстер в нее упала.
– Вам даже не страшно, – сказала она. Это не был вопрос. Это было скорее обвинение. – Когда вы стоите на сцене или выступаете, вы не испытываете страха.
– Я терзаюсь страхом постоянно, – признался я.
– Но не на сцене. Не за пианино.
– Музыка меня не страшит. Меня страшит любовь. Меня страшат семейные узы. И обязательства. А музыка… Находиться на сцене или стоять у микрофона – это игра. Уход от действительности. Музыка никому не вредит. Я видел многое, чего нужно бояться. Но музыка к таким вещам не относится.
– Я боюсь, что меня никто никогда не полюбит, – открылась мне Эстер, поведя плечом.
Я тоже прибегал к такому приему. Когда вы говорите правду так, словно для вас это неважно, то получается менее болезненно.
– А я боюсь, что меня кто-нибудь полюбит слишком сильно, – предостерег я девушку.
– Мы боимся разных вещей. Это хорошо, – прошептала она. – Быть может, вместе мы ничего не будем бояться.
– Или будем бояться всего…
Ток-шоу Барри Грея
Радио WMCA
Гость: Бенни Ламент
30 декабря 1969 года
– Да, в ту ночь, и именно здесь, в программе Барри Грея, весь мир впервые услышал дуэт Бенни Ламента и Эстер Майн, – говорит Барри Грей.
– Ну, не весь мир. А только Нью-Йорк. Но и этого оказалось достаточно, чтобы все сдвинулось с мертвой точки, – замечает Бенни Ламент.
– Выступать на радио было безопасно. Никто не знал, как вы выглядите.
– Увы, но и радио не давало ощущения безопасности. Но я понимаю, что вы имеете в виду.
– Дело было не только в том, как вы выглядели. Своими песнями вы заложили основы для целого движения. Уходящее десятилетие прошло под знаком борьбы за гражданские права. Но в начале шестидесятых почти никто не пел о гражданских правах в своих песнях. Недовольство бурлило лишь где-то очень глубоко. А музыка была по большей части веселой и беззаботной. Особенно у бендов. Так что ваше «Темное сердце» действительно выбилось из общего потока…
– Мы с Эстер написали эту песню вместе.
– И только для пианино. В ней чувствовалось настроение Билла Эванса…
– Я люблю Билла Эванса, – перебивает ведущего Бенни Ламент.
– Я тоже. Но «Темное сердце» пелось только под пианино. Никаких ударных. Никаких духовых. Никакой бас-гитары. Только вы, – добавляет Барри Грей.
– Я… и Эстер. Мы не ожидали, что эта песня станет хитом. Она не была коммерческой. Но люди ее полюбили.
– Она отличалась от других песен. «Парень, ты меня не размягчишь. Парень, ты меня не приручишь», – цитирует нараспев слова из «Темного сердца» Барри Грей. – В этой песне говорилось о тех вещах, о которых большинство песен умалчивали. По социальной значимости она опередила свое время.
– Да. Наверное… Но мы воспринимали ее совсем иначе. «Темное сердце» – это история любви, – говорит Бенни Ламент.
– Как так?
Слышится вздох Ламента.
– Мне надо закурить, иначе мне не рассказать об этом.
Глава 10Бомба
Мани просадил все свои деньги за игрой в кости, Ли Отис заснул в углу, подложив под голову мой пиджак, а Элвин встал между мной и Эстер прежде, чем я успел ее поцеловать. Это было к лучшему – я понимал. Но и я, и Эстер – мы оба были на взводе, когда на рассвете зашагали обратно к моей машине. Эстер оставила свою сумочку на переднем сиденье, а Мани захотел, чтобы я отдал ему часть лежавших в багажнике пластинок – для продажи или распространения. Эстер трещала без умолку, как будто ей необходимо было заполнить тишину, чтобы не заходить дальше того, на чем мы с ней остановились.
– Эти дома строились для белых богачей. И цветным не разрешалось тут жить до 1920-х годов. Белые назвали квартал Страйверс-Роу – в насмешку над неграми, старавшимися в подражание успешным белым тоже приобрести здесь жилье. Но он давно уже не модный. Даже не знаю, много ли сейчас охотников здесь поселиться. Да и отдельных домов как таковых в квартале не осталось. Они все поделены на маленькие квартирки. Но для меня это самое лучшее место в Гарлеме, если вы понимаете, о чем я. Мой отец купил эту квартиру для матери. У нее на руках тогда были только Мани и Элвин. Я еще не родилась. Элвин старше меня всего на год. Так что я прожила здесь всю свою жизнь.
Мне еще не доводилось слушать болтовню Эстер. Девушка тоже была взволнована. Под стать мне. Я открыл дверцу со стороны пассажирского места, но Эстер не стала садиться. Достав с сиденья сумочку, она отошла от машины.
– Я подвезу вас. Нет смысла идти до дома пешком по холоду, пусть даже всего один квартал. К тому же пластинки у меня в багажном отделении.
Эстер мгновенно смягчилась и, сев в машину, хлопнула за собой дверцей. А я тыльной стороной руки очистил снег с ветрового стекла. Бо Джонсон купил Глории Майн квартиру. А о жилье для себя – хотя бы на время – не позаботился…
– Она его сестра? – спросил я, заводя мотор и трогаясь с места.
– Что? Кто? – переспросила Эстер, наблюдая за работой дворников, ритмично очищавших стекло от остатков белой каши.
– Глория Майн. Она сестра Бо Джонсона?
– Глория Майн – моя мать, Бенни. Вы же виделись с ней на днях.
Я вырулил на дорогу и направился к рядам желтых домов. Улица была совершенно пустой, а дом Эстер находился на ее северной стороне. Я нагло пересек сплошную линию, и только после этого до меня дошло, что сказала Эстер.
– Ваша мать… – повторил я.
– Ну да. А с чего бы я звала ее «мамой»? – подтрунила она надо мной, а затем указала на свободную площадку перед домом.
Я припарковал машину. Мани, Ли Отис и Элвин поджидали нас на крыльце. Они жаждали увидеть винилы.
– Но… вы написали ту строфу о девушке, поставившей Бо на колени…
Уж не Мод ли имела в виду Эстер? Она внимательно смотрела на меня, сморщив нос, с печальной улыбкой на губах.
– Моя мать очень любила Бо Джонсона. А он ее так сильно не любил. Но, по-моему, из этого не получилась бы такая хорошая песня.
Я пребывал в полнейшем замешательстве.
– Мама и Бо Джонсон были влюблены друг в друга в юности, но мама вышла замуж за другого человека. За отца Мани и Элвина. Он погиб вскоре после рождения Элвина – какая-то авария на доках. Маме потребовалась помощь. А у Бо Джонсона к тому времени уже завелись деньги. Он стал знаменитостью в Гарлеме. Пользовался влиянием. Он помог маме снова встать на ноги, купил ей квартиру, – пожала плечами Эстер. – А когда я появилась на свет, он ушел от нее. Когда мне исполнилось два года, мама вышла замуж за Арки Майна. Через несколько лет родился Ли Отис. Вот так. Вся история семейства Майн в двух словах. Немного путаная, но такова жизнь.
– Вы все носите его фамилию, – пробормотал я; это был не вопрос. Скорее, попытка поддержать разговор.
– Чью? Арки? Да. Так проще. Он стал хорошим отцом для всех нас. Он много работает и замечательно относится к маме. Хотя я ни разу не видела, чтобы он завязывал ей шнурки, – тихо добавила Эстер.
Я заглушил мотор.
– Ваша… мама не объяснила вам, почему она так предвзята ко мне?
– Объяснила… Она сказала, что ваш отец – гангстер. И ваш дядя тоже. Но я это и так знала.
Я чуть не застонал в голос. Это было не мое дело. Вообще не мое. И вмешиваться мне было не нужно. Раз Эстер считала своей матерью Глорию Майн, разуверять ее в этом мне не пристало. Но поведение Глории Майн мне стало понятно. Она небеспричинно стремилась оградить от меня Эстер. Глория думала, что мне все известно. И переживала, что я все расскажу ее приемной дочери. Но раскрывать правду Эстер было бы бессердечно. И, если честно, я боялся. Боялся, что Эстер все смешает в кучу. Уподобит меня Сэлу и отцу, обвинит вместе с ними и не захочет больше со мной видеться. Эта мысль меня тоже страшила. Я не хотел влюбляться в Эстер, не хотел думать об этой девушке. И не желал брать на себя ответственность за нее, связывать с ней свою карьеру. Но именно это и делал. С каждой встречей, с каждой песней, с каждым мгновением, что мы проводили вместе, мы становились все ближе. Как будто некая невидимая нить связывала нас навсегда. Нервные токи прошлой ночи вновь запульсировали в моей груди. Чары спали. Мы с Эстер больше не танцевали, снег перестал казаться волшебным, и реальный мир накрыл меня, как холодное, влажное одеяло. Мани рывком распахнул дверцу Эстер.
– Здесь чертовски холодно. О чем вы тут болтаете? Я хочу видеть пластинки.
Мы с Эстер поспешно вылезли из машины, я открыл багажник и вручил Мани половину оставшихся у меня винилов.
– После сегодняшнего шоу нам нужно будет записать и «Бо Джонсона», – сказал Мани, глядя на мое мизерное «подношение». – Люди ее точно з